Его голос становится ещё темнее. Тон превращается в жесткий, требующий приказ:

— Сейчас ты ляжешь, Зефира, и я раздвину эти прекрасные ноги. Я вылижу каждый дюйм твоей прелестной кожи. Я сделаю так, что ты кончишь прямо мне в рот, а потом я переверну тебя и оттрахаю. Ты ведь именно об этом просила? Именно об этом умоляла? Я буду трахать тебя, пока ты не кончишь. Пока тебе не покажется, что ты никогда не сможешь остановиться. Я сделаю так, что ты пожалеешь, что у тебя вообще появились ноги, русалка. — Он обхватывает свой член ладонью, проводя по толстому основанию, пока его взгляд прожигает меня насквозь. На кончике проступает капля смазки.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Это слишком.

Этого ни капли не достаточно.

Он наступает на меня, как хищник, истинный чернокнижник, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой маленькой и слабой. Однако это ощущение не вызывает у меня протеста. В нём есть какая-то странная, извращённая сладость. Я доверяю Ариону своё тело. Доверяю ему брать меня. Доверяю ему вести эту игру. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, пока моя вторая рука опускается ниже, ниже, и он накрывает мои губы всепоглощающим поцелуем. Он перехватывает мою ладонь и направляет её, заставляя ласкать свой член.

— Вот так, — говорит он, уча меня тому, как хочет, чтобы его трогали. — Плавно и медленно. Я не собираюсь спешить с тобой.

Я наслаждаюсь этим шелковистым ощущением его плоти. Он такой широкий, что у меня едва хватает пальцев, чтобы обхватить его полностью.

— Боюсь говорить это, чтобы ещё больше не раздуть твоё эго, но ты… огромный, Арион.

Он ухмыляется, хотя этот свет так и не достигает его расплавленного взгляда.

— Часть обращения в чернокнижника, — обыденно произносит он. Без боли или сожаления в голосе. — Хирургические чары. Они лишают нас возможности иметь детей и делают наши члены массивными.

При этих словах у меня внутри всё переворачивается. Мои пальцы каменеют, и я пытаюсь отступить назад, но он перехватывает моё запястье и удерживает на месте.

— Всё хорошо, Зефира. Я хочу сделать тебе приятно.

— И ты… чувствуешь это? — спрашиваю я, убирая прядь волос с его лба.

Он смеётся:

— Да, я чувствую. Чувствую тебя прямо сейчас. Хочешь, я напишу тебе сонет о том, как, чёрт возьми, хороша твоя рука? Потому что я могу. В этом мире нет ничего подобного твоим прикосновениям, Зефира. Я вижу это во снах. Каждую грёбаную ночь. Каждый раз, когда закрываю свои грёбаные глаза. Вот, смотри… — Он указывает на шнур между нами, который сейчас сияет так ярко, что вся каюта окрашивается в калейдоскоп неоновых радуг. Он делает шаг навстречу моему прикосновению, и я сжимаю его крепче. Его мышцы вздрагивают от удовольствия. — Я хочу тебя сильнее, чем хотел что-либо за всю свою жизнь. Ты нужна мне. А теперь, блядь, ложись.

Я ласкаю его быстрее, упиваясь его прерывистым, участившимся дыханием:

— Но я хочу сделать приятно тебе.

Он качает головой:

— Ты что, не слушаешь? До меня мы ещё дойдём. Сначала я устрою себе пир. — Он приподнимает мой подбородок, целуя меня до тех пор, пока наши губы не начинают гореть от подступающих синяков. Я впитываю каждый его вкус, прикосновение его языка, ожог шнура между нами. То, как он сжимает мою грудь, исследует моё тело, запускает пальцы в мои волосы, словно не может насытиться ни единой моей частью. Это одурманивает. Я полностью теряю себя.

На резком выдохе я шепчу:

— Не надо…

Он тут же замирает. Останавливается.

— Что?

— Не нужно нежности, — выговариваю я на одном дыхании. — Мне нравится… нравится, когда больно. Боль заводит меня ещё сильнее. Если тебе это нормально…

— Мне нормально. — Он ухмыляется. Самый могущественный чернокнижник в мире. Его изнывающий член жестко упирается мне в живот. — До тех пор, пока ты понимаешь, что ты мне нравишься.

Мой желудок сжимается. Всё моё тело сжимается.

Его ухмылка становится шире, а в глазах вспыхивают искры лукавства и секса. Грязного, мокрого секса.

— Потому что я собираюсь оттрахать тебя так, словно ненавижу тебя, Зефира.

На это я лишь улыбаюсь:

— Хотела бы я посмотреть, как ты попробуешь, чернокнижник.

Он с лёгкостью подхватывает меня на руки и опускает в синий шёлковый гамак, убирая волосы из-под моей спины и подтягивая меня к самому краю. Мир под нами тревожно качается, но теперь это ощущение полета больше не вызывает у меня дурноты. Оно заставляет меня чувствовать себя живой. Он раздвигает мои ноги в стороны, его ладони впиваются в мои бёдра карающей хваткой, от которой перед глазами снова сыплются искры. Его ногти царапают мою кожу, когда он опускается между моих ног и проводит языком по моей киске. Снова. И снова. Дразнящие движения, заставляющие меня ёрзать, скулить и умолять — что я и делаю. Конечно, делаю.

— Ещё, — молю я.