— У человека теперь уйма свободного времени, раз он больше не заведует садами.

— В таком случае, я бы сказала, что он использует его с умом.

В следующее мгновение они достигли ее покоев, и Адам бережно опустил ее в кресло перед туалетным столиком.

— Я вызову твою горничную, — сказал Адам, после чего исчез в ее спальне.

Пока его не было, она украдкой взглянула на себя в зеркало. Как же ей хотелось, чтобы в ней было хоть что-то, чем джентльмен мог бы восхититься. У нее не было красоты матери, а вечный черный цвет траура делал ее глаза уныло-коричневыми. Если бы только она могла танцевать на балу на следующий день, тогда Адам мог бы найти

повод гордиться своей женой. У Персефоны были свои недостатки, но она всегда слыла превосходной танцовщицей.

— Я прослежу, чтобы из кухни прислали поднос, — сообщил Адам из дверного проема.

Персефона кивнула, все еще изучая свое отражение. Частые прогулки в сад добавили веснушек на ее лице. Впрочем, они едва ли были заметны рядом с синяком с зеленоватым оттенком, все еще видневшимся на левой стороне лица. Нашла же время щеголять столь безобразными отметинами! Адаму и без того будет несладко завтрашним вечером, а тут еще и она в таком виде.

Его отражение соединилось с ее в овальном зеркале, и Персефона встретилась с ним взглядом.

— Мне жаль, что твоя семья не смогла приехать, — сказал Адам, и по его лицу было видно, что он говорит искренне.

— Все хорошо, правда.

Но это было не так. Она была опустошена, когда на следующий день после лесной катастрофы пришло письмо от Афины. Артемида и Дафна заболели ветрянкой, и хотя обе шли на поправку без осложнений, семья не смогла отправиться в Нортумберленд. Лайнус отправится в Шропшир со слугой из Фалстоуна в одном из экипажей Килдеров.

— Ты скучаешь по ним? — тихо спросил Адам.

Персефона почувствовала, как задрожал подбородок. Никакая сила воли не могла удержать эмоции, хотя она и сумела сдержать слезы. Она не просто скучала по семье. В некотором смысле она оплакивала их. Они казались такими далекими. Если бы у нее была какая-то дата в будущем, которой она могла бы ждать — знание, что воссоединение состоится совсем скоро — разлука не жалила бы так остро.

Она опустила глаза. Слишком многое произошло в последнее время. Волки, боль от травм, шок и радость от встречи с Лайнусом. Но превыше всего этого были огромные перемены в Адаме. Он окружил её таким вниманием, добротой и нежностью, о которых она прежде не смела и помышлять. Он сделался именно тем джентльменом, в которого она всегда мечтала влюбиться. Теперь было бессмысленно отрицать: он отыскал путь к самым потаенным струнам её сердца.

Она была безвозвратно и необъяснимо влюблена в собственного мужа. Быть может, в этом не было той всепоглощающей страсти, о которой грезят юные девицы, или того сокрушительного, меняющего основы мира чувства, которое привыкли называть любовью. То было иное: упоительное ощущение безопасности, покоя и осознание того, что её — совершенно неожиданно для неё самой — нежно лелеют.

Адам заставил ее почувствовать это, и она не могла точно сказать, как именно. Это были взгляды, слова, намек на улыбку, сдавленный смех. Это была его рука, поддерживающая ее, когда она пыталась идти, его глаза, изучавшие ее в первые дни восстановления, его мгновенное принятие ее брата. Столько мелочей.

Она должна была быть счастлива, довольна переменами в своем браке, и все же чувствовала, что чего-то не хватает. Она чувствовала себя изолированной и порой болезненно одинокой. Он показал, что до некоторой степени дорожит ею. Но Адам никогда не давал понять, что его чувства глубже, чем просто заботливое отношение. Ей нужно было от него нечто большее.

— Кухарка прислала мазь, — сказала ее горничная, входя в гардеробную.

Персефона подняла взгляд, гадая, что она увидит на лице Адама. Она не увидела ничего, ибо его там уже не было.

36 .

Персефона чувствовала себя в обществе куда непринужденнее Адама, несмотря на его высокое положение и те годы, что она провела в глуши Шропшира. Он наблюдал за ней с того самого мгновения, как прибыли первые гости.

Мать всегда была хозяйкой тревожной и деятельной. Она устраивала множество приемов в столице, и Адам неизменно чувствовал себя обязанным хотя бы просто на них показаться. Её кипучая натура пропитывала эти собрания, придавая им ощущение едва сдерживаемой энергии.

Персефона была совсем иной. Она излучала спокойствие и уверенность. Гости, почти без исключения, прибывали в Фалстоун заметно встревоженными и обеспокоенными. Персефона мгновенно успокаивала их — не утешительными словами, а своим собственным безмятежным видом.