Лайнус внимательно, с проницательностью, которую приобрел во время морских странствий, изучал ее, сидя на скамье в саду. Раньше у него не было способности смутить ее одним лишь взглядом.

— Тогда почему ты не выглядишь счастливой? — спросил он.

— Вероятно, потому, что мне больно, — она попыталась отшутиться. — Я и представить себе не могла, как долго могут заживать несколько простых царапин.

— Я наслышан, что это не простые царапины.

Это прозвучало так, словно с ней говорил взрослый мужчина, а не тринадцатилетний мальчик. Жизнь в море заставила его повзрослеть слишком рано.

— Учитывая то, что могло со мной случиться, я считаю свои раны сравнительно пустяковыми.

Лайнус, казалось, оценил ее прямоту. Он кивнул в знак согласия, и его золотистые волосы блеснули на солнце. Персефона всегда завидовала его вьющимся золотистым локонам. Лайнус, Афина и Артемида унаследовали внешность матери: зеленые глаза и светлые волосы. Дафна и Эвандер пошли в отца — темноволосые и темноглазые. Персефона же была белой вороной: ее облик представлял собой причудливую смесь черт бесчисленных родственников, как далеких, так и близких.

— Как же хорошо, что ты здесь, Лайнус.

Она сдержала порыв обнять его, как делала это, когда он был еще маленьким ребенком, и ограничилась тем, что сжала его руку, когда они сидели рядом.

— Я тоже рад тебя видеть, — он крепко сжал ее ладонь в ответ. — Но замечаю,что каждый раз, оказываясь на берегу, я вскоре начинаю тосковать по морю.

В его голосе прозвучала нотка меланхолии, придававшая словам особый вес.

— Тебе этот флотский путь подходит куда больше, чем мы думали поначалу.

Персефона испытала бесконечную благодарность, понимая, что он не тяготится службой, которую предначертала ему судьба.

— Это так, — Лайнус улыбнулся ей, и его зеленые глаза заискрились в тусклом зимнем свете.

Но в следующее мгновение его лицо омрачилось. Он отвел взгляд, устремив его куда-то вдаль, в незримую даль.

— А вот Эвандеру было не по душе. Он до боли тосковал по дому.

Она медленно, с трудом перевела дыхание.

— Думаю, теперь он дома.

— И он с мамой, — добавил Лайнус, и впервые за два часа, что он провел в Фалстоуне, в его голосе прозвучала горечь его возраста.

Персефона сжала его руку еще крепче и закусила губу, чтобы та не дрожала. Она не позволит ни единой минуте этого короткого визита Лайнуса пройти в скорбных раздумьях.

— Если бы я знал, мичман Ланкастер, что ваша цель в этом визите довести сестру до слез, я бы вас не приглашал, — строгий упрек Адама рассек воздух.

Персефона нервно взглянула на Лайнуса. Не расстроится ли он? Не обидится? Но Лайнус улыбался Адаму, выглядя так, будто готов был рассмеяться.

— Вы с пугающей точностью угадали мой коварный замысел, Ваша Светлость. Каждый молодой моряк мечтает довести своих родственниц до истерики при первой же возможности.

Адам приподнял бровь, но уголок его губ дрогнул, сдерживая улыбку. Как странно, что эти двое, столь разные во многом, уже достигли взаимопонимания. Лайнус после двух часов пребывания в Фалстоуне и одной краткой беседы с герцогом Килдером научился не бояться своего нового зятя, а отвечать ему таким же сухим юмором. Персефона была в восторге.

— И, по всей видимости, — продолжал Адам, — вы также полны решимости свести Персефону в могилу.

— Увы, это так, — Лайнус покачал головой, и те самые локоны, вызывавшие у сестры зависть, закачались в такт. — Хотя я на мгновение позабыл, как именно собирался это сделать.

Адам не упустил случая продолжить:

— Держа ее на холоде поздним вечером, когда ей следовало быть внутри, в тепле, и беречь ногу, чтобы у нее хватило сил выстоять на балу, который завтра вечером дается здесь в ее честь.

— Ах, да. Теперь я вспомнил, — сказал Лайнус. — Хотя, полагаю, раз вы раскрыли мой план, мне придется отказаться от этого злополучного замысла.

— Боюсь, это было неизбежно, — Адам посмотрел на Лайнуса с сочувствием, прежде чем повернуться к Персефоне.

Она улыбнулась — он больше не отводил лица. Это был определенно добрый знак.

— Персефона, — он протянул ей руку.

Она вложила свою ладонь в его. Лайнус подхватил ее под локоть, помогая подняться. Затем брат взял трость, которую вырезал для нее Джеб Хэндли, позволяя ей служить опорой вместо его плеча.

Лайнус зашагал обратно к входу в сад. Он действительно вырос, и не только физически за эти два года между одиннадцатью и тринадцатью годами. Его окружала аура зрелости, опережающая возраст. Военно-морская форма, конечно, лишь усиливала это впечатление.

— Ты выглядишь довольной, — сказал Адам.