— Объясни мне, — он едва сдерживался, чтобы не придушить мерзавца на месте, — как вышло, что лошадь моей жены разила беконом?

Смит лишь осклабился — той самой скользкой, маслянистой ухмылкой, которой он встретил Адама в «Вепре и Кинжале», когда тот искал Гарри и спросил, почему никто не послал за врачом. Удар под дых стер эту улыбку с его лица.

— Ты ожидал, что волки нападут, — прорычал Адам ему на ухо.

— Вы отняли у меня единственное, что имело значение, — прохрипел Смит. — Я просто вернул должок, хозяин.

— Ты за это на виселице болтаться будешь! — крикнул ему Джон Хэндли.

— У меня есть идея получше, — Адам снова встряхнул Смита и прижал его к стене.

— Отдайте его нам, Ваша Светлость! — крикнул кто-то из конюхов за его спиной.

— Никто не смеет обижать нашу герцогиню! — подхватил другой.

Адам посмотрел на Смита, сверля его взглядом до тех пор, пока в дерзких глазах того не промелькнул страх. Он услышал, как тот с трудом сглотнул.

— В клетку его.

— Что?! — взревел Смит.

— Верно! — отозвался голос из толпы.

— Вы не имеете права! — закричал Смит, охваченный паникой. — Вы должны обратиться к закону!

Адам снова схватил его за горло и, оказавшись лицом к лицу со Смитом, прорычал:

— Я — герцог Килдер! Я и есть закон!

34.

Проведя в клетке менее двух часов, мистер Смит был вывезен из поместья, его конечным пунктом назначения стала тюремная камера в Сифтоне. За время своего заточения в раскачивающейся на ветру клетке Смит растерял львиную долю своей спеси. Обвинение в покушении на убийство способно сломить дух даже закоренелого преступника.

Лекарь мистер Джонс прибыл в Фалстоун незадолго до отбытия Смита и был настолько впечатлен стараниями Адама, что в шутку посоветовал ему оставить герцогский титул и заняться медициной. Он предрек, что с Персефоной все будет хорошо. Ей требовалось несколько дней постельного режима для восстановления и несколько недель покоя для ноги, чтобы раны не разошлись. Мистер Джонс добавил, что через неделю она вполне сможет передвигаться с тростью.

Матушка выразила огромное облегчение, услышав диагноз, хотя Адам заметил, что она едва ли не демонстративно избегала комнаты Персефоны. Она была не равнодушна и не жестока — просто не могла сохранять самообладание при виде чужих страданий.

Погруженная в глубокий сон, вызванный лауданумом, Персефона даже не шевельнулась, когда Адам прокрался в ее спальню поздно ночью. Роли, с иронией подумал он, поменялись местами. Теперь он был незваным гостем, ищущим в ней утешения — не из-за волчьей стаи или пугающих звуков, а потому что никак не мог выбросить из головы образ Персефоны, стоящей на коленях, с лицом, искаженным от ужаса, когда сама жизнь ее висела на волоске.

Он некоторое время сидел на краю кровати, прежде чем лечь рядом. Она не издавала ни звука, к которым он так привык, слушая ее дыхание по ночам. Лауданум увлек ее в слишком глубокое забытье.

Адам с трудом перевел дыхание. После недель страха, что она уйдет от него, сегодня он чуть не потерял Персефону навсегда. Она могла быть отнята у него лишь потому, что какой-то мерзавец решил отомстить. Несомненно, Смит считал это равноценным обменом.

«А разве ты сам сильно отличаешься от него?» — спросил его внутренний голос. Он использовал хитрость, чтобы вырвать Персефону из семьи, чтобы убедить ее принять его предложение, предоставив ей как можно меньше сведений. Он намеренно сделал предложение так, чтобы она не смогла отказать. Он бессердечно предложил огромную сумму семье, которая балансировала на грани разорения, зная, что их отчаяние почти гарантирует согласие.

И ради чего? Чтобы досадить кузену, до которого ему не было никакого дела. Он ни на мгновение не задумался о ее чувствах или чувствах ее родных. Его не заботило, чем она жертвует и какой ценой ей дастся это решение.

Семья скучала по ней. Стоило лишь взглянуть на бесконечный поток писем, которые она получала от них, чтобы это понять. Сама она признавалась, что скучает по дому. Адам даже слышал, как она, заливаясь слезами, говорила, что хотела бы вернуться.

Адам повернулся на бок, вглядываясь в её лицо. Она была изранена, покрыта синяками, и, не будь одурманена лауданумом, одна лишь боль не позволила бы ей сомкнуть глаз. Вот какой ценой обернулась для Персефоны жизнь подле него.

Ей было бы лучше вдали от Фалстоуна. Там она, несомненно, была бы счастливее. Но он не мог даже помыслить об этом. Несмотря на все его прежние решительные намерения, Персефона стала для него жизненно необходимой.

Он придвинулся ближе и осторожно положил руку ей на талию, стараясь не потревожить одеяло. Он склонился к ее уху.

— Прости меня, Персефона, — прошептал он спящей. — Но я не могу тебя отпустить.

35.

— Мне нравится Фалстоун, Персефона.

Она улыбнулась брату.

— Мне тоже.