По крайней мере, она не добавила «мой бедный мальчик».

— Я не особенно голоден, матушка. — Гнев овладел им, хотя он не мог в точности объяснить его причину.

— Ты болен, бедный мой...

— Я не болен! — отрезал он. — Я просто не голоден.

— Но лишать себя обеда вредно для здоровья, — заговорила мать тем самым наставительным тоном, который помнился ему еще со времен детской.

— Адам вполне способен сам решить, что для него полезно, — произнесла Персефона с легкой укоризной в голосе.

— Благодарю тебя, Персефона. — Напряжение лишь усилилось, пока он стоял в дверном проеме. — Прошу простить меня, леди. — Он отвесил краткий, но строго соответствующий этикету поклон и вышел из комнаты.

До бала оставалось всего две недели. За ту неделю, что прошла с тех пор, как Адам предложил эту безумную затею, он не раз успел об этом пожалеть. Но, как он и говорил Персефоне, он был человеком слова. Об отмене не могло быть и речи.

Все разосланные приглашения были приняты — за исключением семьи Джонквилов, которые всё еще пребывали в глубоком трауре по случаю кончины графа, — так что бал обещал стать именно тем столпотворением, которое боготворил Лондон и которое презирал Адам.

Он замер посреди своего кабинета, добравшись туда, даже не заметив дороги. Так же машинально взгляд Адама обратился к портрету отца и его самого. Что сталось с принципами: «Герцоги не зависят от людей» или «Нам без нее лучше»?

Если им было так хорошо без матери, почему отец так отчаянно пытался ее удержать? Адам смотрел на портрет, словно тот мог дать ответ. Она всё равно ушла. И отец умер разочарованным и одиноким человеком, несмотря на все попытки Адама стать для него своего рода утешением. Этого было недостаточно. Его самого было недостаточно для них обоих.

Мать бросила его. Затем ушел и отец. И Персефона, он был в этом уверен, станет следующей. Как часто он твердил себе, что ему всё равно, что ему никто не нужен? Он больше не был ребенком, молящим о любви матери или одобрении отца. Он больше в этом не нуждался.

Адам пробормотал проклятие и стремительно пересек комнату, направляясь к окнам. Было слишком темно, чтобы разглядеть сад Персефоны, так что стоять здесь было бессмысленно, и всё же он не двигался с места.

Что с ним происходит? Десятилетиями он оставался спокойным, рассудительным и невозмутимым. Он сохранял хладнокровие в любой ситуации. Он решал проблемы быстро и решительно. И вдруг бродит по собственному дому, растерянный и разочарованный. И он, никогда не утруждавший себя эмоциями, теперь был в ярости, напряжен и доведен до предела.

Сдавленно вскрикнув от мучительного разочарования, Адам ударил кулаком в стену, чувствуя боль от столкновения плоти с толстым, твердым камнем. Еще одно проклятие сорвалось с его губ — не от боли, а от собственного бессилия держать себя в руках.

Адам почувствовал, как мягкая, нежная рука легла поверх его кулака, всё еще прижатого к стене. Персефона.

— Ты повредишь руку, если будешь продолжать в том же духе. — Она бережно отвела его ноющую руку от этого карающего камня.

Он не хотел, чтобы Персефона спасала его от самого себя. Это стало бы еще одной вещью, в которой он зависел бы от нее.

— Иди обедать, Персефона, — проворчал Адам, высвобождая руку и возвращаясь взглядом к темноте за окном.

— Я так и планирую, — отозвалась она. — Вот здесь будет в самый раз. — Последние слова она адресовала кому-то, стоящему позади них.

Адам оглянулся и увидел лакея в сопровождении старшей горничной, которые ставили на его письменный стол тяжело нагруженный поднос с обедом. Оба выглядели встревоженными и неуверенными. Да и как иначе? Никто из них не входил в число тех немногих слуг, кому разрешалось посещать его кабинет. После короткого реверанса и поклона слуги покинули комнату со скоростью лисицы в разгар охотничьего сезона.

— Я же сказал, что не голоден, — пробурчал Адам.

— Я знаю, — Персефона казалась совершенно невозмутимой. — Но я голодна.

— Матушка...

— Обедает с Гарри, — перебила она его. — А я буду есть здесь.

— В этой комнате никто не ест. — Адам призвал на помощь свой властный герцогский голос.

— Ты предпочтешь бы, чтобы я умерла с голоду? — Он не услышал в ее голосе ни малейшей запинки или тени страха.

Адам повернулся и посмотрел на нее. Персефона стояла с высоко поднятым подбородком, голос звучал решительно, но глаза выдавали нервозность, которая уязвила его до глубины души — тот же самый взгляд он видел у нее последние две недели, когда волчья стая заявляла о своем присутствии. Она снова пыталась быть храброй.