— Гарри не настолько убедителен, чтобы заставить меня отменить визит Лайнуса, Персефона, — в голосе Адама снова послышалось раздражение. Она слушала, не поднимая глаз. — Я уже говорил тебе прежде: я не бросаю слов на ветер. Я сказал, что Лайнус приедет в Фалстоун. Тебе не о чем беспокоиться.

— Но я беспокоюсь! — она повернулась к нему, чувствуя, что ее собственное терпение на исходе. — Ты велишь мне доверять тебе, но я не знаю, смогу ли. Я совсем тебя не знаю, Адам. Понятия не имею, что ты за человек. И это... это пугает меня.

— Я пугаю тебя? — его голос стал тихим, а во взгляде промелькнула тревога.

— Я сказала не это.

— Действительно, совсем не это, — подтвердил Гарри.

— Заткнись, Гарри! — рявкнули Персефона и Адам в унисон.

Гарри улыбнулся так, словно происходящее доставляло ему истинное удовольствие.

— Приятно видеть, что я являюсь объединяющей силой.

Это было уже слишком. Чувствуя, что ее решимость тает, Персефона резко развернулась и бросилась к двери. Но не успела она сделать и шага, как чья-то рука перехватила ее запястье.

Она оглянулась — удивленная, сбитая с толку и слегка встревоженная. Адам удерживал ее, на его лбу пролегла складка явного недовольства.

— Не уходи, — произнес он тоном, полным властности и силы. Персефона попыталась высвободиться, но он держал крепко.

— Позволь мне...

— Пожалуйста, не уходи, — поправился он.

Персефона перестала сопротивляться, едва взглянув ему в лицо. Там снова было то самое выражение — она могла бы поклясться, что оно было вызвано болью, или страхом, или и тем, и другим одновременно. Оно было едва уловимым, почти теряясь за маской холодности и превосходства, которую он обычно носил. Когда-то в прошлом Адаму причинили боль, и эта боль всё еще не отпускала его. И в те редкие мгновения, когда сквозь суровую оболочку проглядывал иной, более мягкий Адам, Персефоне казалось, что она видит его истинное лицо.

— Сейчас был бы идеальный момент для своевременного ухода, Гарри, — Адам не смотрел на друга. Он все еще держал Персефону за запястье, хотя и совсем не больно.

— Намек понят, — Гарри отвесил шутливый поклон и выскользнул из комнаты.

— А теперь послушай меня, Персефона Ифигения, — Адам посмотрел на нее очень решительно, почти яростно, его тон не допускал возражений. — У меня есть недостатки, как и у любого другого человека, но я не лжец. Я обещал, что твой брат навестит тебя здесь, и никто — ни Гарри, ни кто-либо другой — не заставит меня нарушить это обещание. Это ясно?

Она почувствовала, как задрожал подбородок, и согласно кивнула. И в мгновение ока надменный герцог словно исчез, и перед ней оказался обычный человек.

— Только не плачь, — сказал он с оттенком замешательства и тревоги.

Свободной рукой Персефона смахнула предательскую слезу.

— Наверное, я и сама не понимала, как сильно хочу увидеть брата, пока не испугалась, что этого не случится.

Адам, казалось, изучал ее какое-то время, в его глазах отразилась внутренняя борьба.

— Прости меня, — неловко пробормотал он, отпуская ее руку. Персефона лишь отмахнулась от извинений. Никто из них не двигался, они стояли на расстоянии вытянутой руки, переводя взгляд с одного предмета в комнате на другой и лишь изредка, буквально на мгновение, задерживая взор

друг на друге. Тишина была неловкой. Сам воздух вокруг них казался наэлектризованным и полным тревожного ожидания.

— Ты гуляла сегодня в своем саду? — его голос стал непривычно мягким.

— В моем саду?

— В саду за живой изгородью, — неловко поправился он. Адам даже выглядел слегка смущенным.

«Он считает его моим садом, так же как и я», — с благоговением подумала Персефона. Неужели он понимает, почему этот уголок стал так важен для нее? Почему она так дорожит им?

— Сегодня шел снег, — ответила она на его вопрос.

Адам наконец улыбнулся:

— Это Нортумберленд.

Боже, до чего же он преображался, когда улыбался. На этот раз улыбка коснулась и его глаз. Его синих глаз. Божественно синих.

— Снег будет идти еще не один месяц.

— Иными словами, мне нужно привыкать к снегу, — она улыбнулась в ответ.

Он молча кивнул, изучая ее так же пристально, как и она его. Как же ей хотелось, чтобы траурный этикет позволял носить синее. Ей казалось, что с синими глазами она выглядит красивее, а Персефона не помнила случая, когда ей хотелось бы выглядеть красивой сильнее, чем в этот миг.

Эта мысль поразила ее. Ей пришлось закрыть глаза, осознав случившееся. Если Адам и дальше будет таким добрым и мягким, и если она не проявит осторожность, то окажется в серьезной опасности: она может полюбить его, и чувство это будет гораздо сильнее простой дружбы. А безответная любовь — это совсем не то, к чему она стремилась.

28.

Адам лишился дара речи. С ним такого никогда не случалось. Он вошел в малую гостиную в ожидании обеда лишь для того, чтобы обнаружить свою мать, преспокойно сидящую на софе бок о бок с Персефоной.