— Добрый вечер. — Мать улыбнулась той самой жалостливой улыбкой, которую приберегала для особых случаев. — У тебя неважный вид, мой бедный мальчик.

— Я в порядке, — Адам отошел от нее подальше. По правде говоря, он не ожидал, что мать явится в Нортумберленд ради этого нелепого свадебного бала. Ему следовало быть проницательнее. Балы никогда не могли удержать ее в поместье, но они неизменно заставляли ее возвращаться: из Ньюкасла, из Лидса, из Лондона.

— Я как раз рассказывала Персефоне о тех чудесных балах, что мы когда-то давали здесь, в замке. — Тон матери стал мечтательным и полным воспоминаний. — Даже лондонские газеты в подробностях описывали каждый вечер: список гостей, убранство, меню. Балы в Фалстоуне были поистине легендарными.

— И совершенно бессмысленными, — добавил Адам себе под нос. Он знал, что отец устраивал эти грандиозные празднества исключительно ради нее. Она всё равно ушла.

— Я уверена, что наш бал будет куда менее пышным. — В голосе Персефоны не слышалось ни извинения, ни разочарования, лишь констатация факта. Адам был благодарен ей за это. Почему-то он не мог вынести и мысли о том, что она будет разочарована своим свадебным балом или чем-либо еще — особенно им самим. Если бы она попросила, он устроил бы для нее самый роскошный вечер, какой только можно вообразить.

— О, но всё еще можно исправить, — обратилась мать к Персефоне. — Несколько изменений в меню, возможно, более сложное оформление...

— Нет, — прервала ее Персефона. — Уверяю вас, мои вкусы куда скромнее. Мы с миссис Смитсон уже обсудили меню и все приготовления, и я вполне довольна.

— «Довольна» и «рада» — это не одно и то же, — заметила мать.

Значит ли это, что она огорчена? Адам искоса взглянул на Персефону. Она и впрямь выглядела немного взволнованной.

Адам подошел к окну. Окна малой гостиной выходили на северный сад и башню. Это было единственное место в Фалстоуне, которому позволялось оставаться диким. Он всегда любил это место — единственную часть дома, в которой не чувствовалось притворства.

— Я и довольна, и рада, — настояла Персефона.

Адам гадал, искренне ли она это говорит. Она была именно тем человеком, который довольствуется малым, лишь бы угодить другому, лишь бы сохранить мир и гармонию. Он не хотел, чтобы она довольствовалась малым. Он не хотел, чтобы она была просто удовлетворена.

Адам хотел, чтобы она была счастлива. Он хотел, чтобы Фалстоун стал ее домом. Чтобы у нее было всё, чего она пожелает.

Потирая лоб рукой, Адам издал долгий, беззвучный вздох.

«Я — вылитый отец», — признал он с невольной горечью. Впервые в жизни Адаму совсем не улыбалась мысль о том, что он унаследовал одну из отцовских черт. Отец провел ранние годы Адама, потакая матери, стараясь дать ей всё, что она хотела. В конце концов он остался одинок и — Адам осознал это с острой болью — отец был сломлен, уничтожен ее уходом и собственным бессилием угодить жене.

Теперь Адам пытался сделать то же самое. Он намеревался удержать Персефону в Фалстоуне с помощью подкупов, развлечений, гостей — всего, что, по его мнению, могло ей понравиться.

«Это никогда не сработает, — твердил он себе. — Не сработало прежде, не сработает и сейчас».

— Вы непременно должны позволить мне помочь со следующим приемом, — говорила мать, когда Адам снова прислушался к разговору дам. — Я могла бы порекомендовать нескольких особ, чье присутствие вам стоит рассмотреть. — Ее энтузиазм рос с каждым словом. Адам почувствовал, как напряжение сковывает его тело. — Мои друзья, они просто очаровательны.

Друзья матери будут расхаживать по коридорам того самого дома, из которого они ее когда-то выманили? После всего, что сделал отец, после всего времени, что сам Адам провел в молитвах и мольбах, умоляя ее остаться, мать вдруг так охотно жаждет быть в Фалстоуне? И она хочет привести с собой тех людей, что разрушили его семью, когда он был еще ребенком.

— Прошу прощения, — произнес он голосом достаточно суровым, чтобы оборвать их беседу.

Обе дамы подняли на него глаза. Это был идеальный момент, чтобы положить конец всем планам матери. Он мог бы заявить ей, что никаких других приемов после этого проклятого бала не будет.

Но что-то в нем заставило его вновь почувствовать себя пятилетним мальчишкой, бегущим к парадным дверям, потому что мама вернулась, и обещающим быть хорошим, если только она останется хоть ненадолго. Он бы цеплялся за ее юбки и умолял рассказать о своих поездках, прийти в детскую и почитать ему. Отец улыбался бы ей, приветствовал нежным поцелуем в щеку и говорил, как он счастлив ее возвращению.

Отослать ее прочь казалось предательством памяти отца, что не имело никакого смысла. Отца больше не было. Не было и того маленького мальчика, и всё же Адам отчетливо видел боль на его лице в тот миг, когда мать ускользнула вновь.

— Прошу прощения. — На этот раз его голос прозвучал мягче. Он направился обратно к дверям гостиной.

— Но как же обед? — запротестовала мать.