Адам пробормотал на это что-то нечленораздельное.

«По крайней мере, он слушает», — подбодрила себя Персефона.

— И мисс Гринберро.

Дверь гостиной отворилась, прервав список, который Персефона только начала перечислять. Вошел Бартон, в руках он держал привычный серебряный поднос, на котором белело довольно пухлое письмо.

«От Артемиды? Или, быть может, от папы?»

Персефона с замиранием сердца следила за его приближением. Однако Бартон остановился подле Адама.

Значит, письмо не из дома. Персефона попыталась скрыть досаду, но разочарование было слишком острым. Чем дольше длилась разлука с семьей, тем сильнее была тоска.

— И какого ты мнения о нашей местной старой деве? — спросил Гарри.

На мгновение Персефона замешкалась, но тут же поняла, что речь идет о мисс Гринберро.

— Она была очень тихой, так что я не успела составить о ней суждения. — Седина мисс Гринберро так живо напомнила Персефоне ее бабушку, что она заранее прониклась к этой леди симпатией.

— Персефона. — Адам прервал их беседу, протягивая ей письмо.

— Это мне?

— Адресовано мне, — ответил он. — Но оно объяснит другое письмо.

— Другое письмо?

Адам почти уронил послание Персефоне на колени, и лишь тогда она заметила, что за листом качественного пергамента скрывается второе, запечатанное письмо. Она начала с открытого листка.

«Ваша Светлость,

Лорд Бархэм, Первый лорд Адмиралтейства, передал мне Ваши изыскания касательно двух мичманов на борту «Триумфатора». Как капитан судна, я приложу все усилия, чтобы предоставить Вам искомую информацию.

Мичман Эвандер Ланкастер, как Вам уже известно, скончался от ран, полученных при Трафальгаре, и, как и большинство павших в то время, был упокоен на кладбище Гибралтара подле своих боевых товарищей. Мичман Лайнус Ланкастер…»

Персефона затаила дыхание. Сколько дней и ночей она провела в ожидании вестей о Лайнусе! Поиски ее дяди не дали плодов. Она то представляла его сгинувшим в пучине, то терзаемым тяжкими ранами. Теперь неизвестности пришел конец, и это пугало ее.

— Читай же, Персефона. — Адам, очевидно, заметил ее замешательство. Она ждала от него нетерпения, но в голосе его не было и тени раздражения. — Это не дурные вести.

«... Мичман Лайнус Ланкастер получил лишь легкие ранения в той битве и остается на борту «Триумфатора». Разумеется, ему будет предоставлен увольнительный билет на берег, когда мы вернемся в порт. Наш штурман начал давать молодому Ланкастеру уроки, так как обнаружил у юноши природную склонность к морской математике.

Адмиралтейство известило меня, что если мичман Ланкастер пожелает оставить службу и вернуться к семье, ему будет дозволено сделать это с получением почетной отставки из Королевского флота. Однако, если он решит остаться, мне также сообщили, что по завершении положенных шести лет службы для него будет выкуплен чин лейтенанта.

Прилагаю краткое послание от Ланкастера его сестре, Герцогине Килдер.

Рад был оказать подобную услугу Вашей Светлости и остаюсь Вашим покорным слугой,

Капитан Грегори Хэттфилд, линейный корабль «Триумфатор».

Персефона жадно схватила запечатанное письмо, лежавшее у нее на коленях. Она вгляделась в почерк, но не узнала его. Эвандер всегда писал за двоих. Неужели это действительно рука ее младшего брата? Того самого, которого она уже оплакала в своем сердце?

Она прижала письмо к груди, борясь с подступающими слезами. Она не плакала уже целую вечность.

— Ты же обещал, что новости добрые, — услышала она тихий голос Гарри, обращенный к Адаму.

— О, так и есть! — поспешно воскликнула Персефона. — Я просто... о, я совершенно потрясена. Видишь ли, мой брат Лайнус жив и здоров.

Гарри тепло улыбнулся ей:

— Это воистину прекрасная новость.

— Боюсь, я разрыдаюсь как маленькая девочка, едва примусь за чтение, — проговорила Персефона с невольным смешком. Шок от того, что она держит в руках весточку от Лайнуса, словно он вернулся из небытия, лишил ее всякого самообладания. Она поднялась, не выпуская письма из рук. — Прошу меня простить, я бы предпочла остаться наедине с собой.

Гарри и Адам встали из почтения к ней. Только тогда Персефона заметила, что письмо капитана Хэттфилда соскользнуло на ковер. Она поспешно подняла его.

— Прости, Адам, — проговорила она, чувствуя, что улыбается как последняя дурочка. — Я уронила твое письмо.

Он коротким жестом пресек ее извинения:

— По правде говоря, оно более принадлежит тебе, чем мне.