Сон! Его никогда в жизни не тревожили сны. Адам с грохотом захлопнул дверь, вернувшись в свою спальню.

— Нелепо! Проклятье,как же нелепо! — Он бы ударил по чему-нибудь, если бы всё в комнате не было сделано из камня или твердого дерева. Сломанная рука не изменила бы того факта, что он только что вел себя как законченный идиот. И вдобавок как трус, позволивший сну напугать его.

«Встревожить», — поправил он себя. «Обеспокоить». Его никогда ничего не пугало. Никогда в жизни.

— Адам? — Если бы он был просто «обеспокоен», он не почувствовал бы такого облегчения, услышав голос Персефоны прямо за закрытой дверью.

— Что? — резко спросил он в сердцах.

Она не ответила сразу. Адам почувствовал ее нерешительность. Она редко казалась робкой перед ним. Это должно было ощущаться как победа. Но не ощущалось.

— Кажется, Гарри сегодня немного лучше, — неуверенно произнесла она. Голос был таким тихим, что едва пробивался сквозь дверь. Адам шумно выдохнул. Он знал, что изначально она хотела сказать совсем не это. Он вернулся к закрытой двери.

— Я рад, что ему лучше, — Адам прислонился к стене, но дверь так и не открыл.

— Я тоже. — Она всё еще не уходила. Адам представлял ее себе там, по ту сторону стены.

— Ты планируешь поехать на прогулку этим утром? — спросил он, закрыв глаза.

— Планирую.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — сказал он.

— Но...

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала, — он заставил свой тон стать суровым, непреклонным, а затем почти затаил дыхание, ожидая ее ответа.

— Я не поеду, если ты того желаешь. — В конце ее фразы явственно слышался невысказанный вопрос.

Это была совершенно иррациональная просьба, вызванная всего лишь сном, пусть и чрезвычайно ярким. И всё же, услышав ее согласие, он почувствовал физическое облегчение. Он наконец-то начал дышать.

— Я определенно лишаюсь рассудка, — проворчал Адам и отошел от двери.

19.

Персефона стояла перед высоким зеркалом в комнате Гарри. Она пришла навестить его, но обнаружила, что тот крепко спит. Склонив голову набок, она внимательно изучала свое отражение, выискивая в нем роковой изъян.

Возможно, всё дело в черном платье. В черном ее глаза казались карими. Впрочем, подумала она, они и раньше были карими, и это не казалось чем-то ужасным. Может, дело вовсе не в глазах.

Она наклонилась ближе к зеркалу, поворачивая голову то так, то эдак. Нос был маловат.

«Миленький, как пуговка», — говорила мама. Но герцогиням не полагалось иметь носы пуговкой.

А еще веснушки. Никакие домашние средства не помогали избавиться от них окончательно. К тому же, Персефона была простовата и ростом невелика, хотя никогда не считала это столь серьезным недостатком, который нельзя было бы простить.

Она разочарованно выдохнула. Изъяны легко найти, если их искать. А может, у нее их просто больше, чем у других? Эта мысль заставила ее поморщиться.

— На меня часто так смотрят, — раздался сзади слабый, хриплый голос.

Она обернулась:

— Гарри!

Ему явно становилось лучше, но он всё еще был бледен и слаб. Он попытался улыбнуться, и жалкая неудача этой попытки красноречиво поведала Персефоне о состоянии его здоровья.

— Мы так за тебя волновались, — она подошла ближе, по пути дернув за шнур сонета. Камердинеру Гарри следовало знать, что его господин очнулся.

— Это был всего лишь коварный план, чтобы привлечь к себе внимание, — прохрипел Гарри, приподнимаясь. Кашель прервал его на полуслове. Персефона налила ему воды из кувшина на прикроватном столике и подождала, пока он сделает глоток.

— Почему ты была так недовольна? — спросил Гарри, отпив воды. — Когда смотрела в зеркало?

Она забрала у него стакан и помогла снова лечь.

— Пустяки. — Она покачала головой и поставила стакан на место.

— Это не пустяки, — прошептал он.

Благослови Бог Гарри. Даже в болезни он пытался быть полезным.

— Ты считаешь меня нелепой? — вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела себя остановить.

— Ах, чтоб меня... — Гарри выдохнул это жаргонное ругательство с едва слышным смешком, который тут же перешел в кашель. В комнату вошел камердинер и немедленно принялся хлопотать над хозяином. Сквозь заботливые руки слуги Гарри ухитрился добавить: — Адам однажды назвал Сент-Джеймсский дворец «нелепым». Это его любимое слово.

— Тебе нужно отдыхать, — отрезала Персефона. И добавила, обращаясь к камердинеру: — Если ему что-то понадобится, немедленно дайте знать.

— Благодарю вас, Ваша Светлость.

«Это его любимое слово».

Персефона размышляла об этом, спускаясь в гостиную. Она никогда не видела Сент-Джеймсский дворец, но сомневалась, что кто-то, кроме Адама, мог назвать королевскую резиденцию «нелепой». И всё же она не сомневалась: он наверняка нашел это величественное строение совершенно неудовлетворительным.