В ответ сестра прижалась к ней еще сильнее.

— Тогда и я буду счастлива, — решительно провозгласила Артемида. Она отстранилась, и её личико приняло столь суровый вид, что это казалось почти комичным. — Но если я не уеду сейчас, то снова расплачусь, а я больше не хочу.

— Давай пообещаем друг другу не плакать, — предложила Персефона.

Артемида кивнула, закусив всё еще дрожащую губу.

— До скорой встречи, — сказала Персефона. — Слушайся папу.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, сокровище мое.

— И я люблю тебя, Персефона, — голос девочки всё же предательски дрогнул. — Ты... ты самая лучшая мама, какая у меня когда-либо была.

Она в последний раз обвила руками шею сестры, а затем внезапно отпрянула и бросилась к экипажу. Персефона медленно поднялась и пошла следом. Остановившись на краю лужайки, она махала рукой до тех пор, пока карета не скрылась под аркой внутренней стены. И лишь когда семья исчезла из виду, Персефона позволила одинокой слезе скатиться по щеке, а за ней — и другой.

— Я полагал, ты не станешь плакать, — раздался мужской голос совсем близко.

В своем горе она совершенно забыла об Адаме.

— Артемида сейчас тоже плачет, я в этом уверена, — Персефона смахнула влажные дорожки с глаз.

— К чему же тогда было давать обещание? — По голосу Адама она догадалась, что он закатил глаза, хотя и не обернулась к нему.

— Чтобы облегчить её боль, — ответила Персефона. — Если бы сестра знала, что я плачу, это разбило бы ей сердце.

— Но ты-то знаешь, что она плачет, — заметил Адам, по-прежнему стоя у неё за спиной. Персефона не помнила, когда в последний раз вела беседу в столь странном положении.

— Я знаю её лучше, чем она меня.

— Ах, ну разумеется. «Самая лучшая мама».

Зачем только Артемида это сказала? Персефона могла вынести любую муку, но не напоминание о том, что её разлучили с девочкой, которую она считала собственной дочерью. Она растила её с первого дня жизни. Они никогда не расставались.

Внезапно вся тяжесть содеянного — её согласия на предложение Адама — обрушилась на неё. Она пошла на это почти исключительно ради блага семьи. Но лишь сейчас до неё дошел истинный смысл этой жертвы: она должна их отпустить. Она оставила Артемиду.

Слезы хлынули с пугающей быстротой.

— Я потеряла свое дитя, — сорвался с её губ мучительный шепот.

Персефона понимала: если она не обуздает чувства в это мгновение, её захлестнут рыдания. Но для этого ей нужно было остаться одной, вдали от опустевшей дороги и холодных стен замка.

Она обернулась к Адаму, намереваясь пробормотать извинения и просить дозволения удалиться, прежде чем сбежать. Но его и след простыл. В своем смятении она не услышала, как он ушел. Он не проронил ни слова на прощание.

Горло сжало от немого крика. Отчаянно не желая позорить себя перед слугами, которые то и дело сновали возле замка, и понимая, что не успеет добежать до своей комнаты — ей все еще было трудно ее найти, — Персефона бросилась прочь. Она бежала так быстро, как только позволяли ноги, сквозь разрыв в живой изгороди, в самую глубь парадных садов.

Она петляла по тропинкам, пока дыхание не перехватило, а силы не иссякли. В укромном уголке, среди кустов, которые весной наверняка будут усыпаны цветами, она нашла небольшую каменную скамью. Персефона опустилась на неё, закрыла лицо руками и сделала то, чего не позволяла себе со дня смерти матери. Она зарыдала так горько и неистово, словно сердце её действительно готово было разорваться в груди.

***

Очнувшись, Персефона в первое мгновение не могла понять, где находится. Она заставила себя открыть глаза, хотя их немилосердно жгло. Каменную скамью, на которой она лежала, свернувшись калачиком, окружали живые изгороди и густые заросли. Было зябко.

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в её затуманенном сознании, восстанавливая события утра. Семья уехала. Она в отчаянии искала прибежища в саду.

«Должно быть, я уснула», — подумала Персефона. Когда она начала выпрямляться, суставы отозвались протестующей болью. Ей отчаянно хотелось снова закрыть глаза, они ныли и пульсировали, как и голова. Она совсем забыла, каким изнуряющим может быть состояние после долгого и бурного плача.

Персефона глубоко вздохнула, обхватив себя руками, чтобы унять дрожь: легкий холод пробирался даже сквозь пелиссу. Должно быть, она устала куда сильнее, чем полагала, раз сумела уснуть на каменной скамье. Впрочем, в последнее время ей редко удавалось выспаться, а прошлая ночь и вовсе выдалась бессонной.

Она ждала Адама — ведь это была их брачная ночь. Час шел за часом, но он так и не явился. Не зашел даже для того, чтобы просто пожелать ей доброй ночи. Она надеялась, что он хотя бы на это найдет в себе силы.