— Мама поставила форму с запеканкой ровно туда, где сейчас моя задница.

— Эмми. Пожалуйста.

Я смеюсь, сотрясая нас обоих, и Крю издает уткнувшись мне в грудь приглушенный звук – не то стон, не то смех. Его большой палец лениво выводит круги у меня на бедре.

— Крю?

— Хм-м.

— Ты бросил в Фостера свой бумажник.

— Бросил.

— Там же все твои карточки.

— Я в курсе.

— Он же купит какую-нибудь ерунду на твою кредитку. Ты ведь понимаешь?

Пауза.

— Оно того стоило.

Я смеюсь ему в грудь, он обнимает меня крепче, а утреннее солнце медленно скользит по полу дома золотистыми полосами, и я думаю: «Да. Оно совершенно точно того стоило».

Глава сорок четвертая

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ДВА ГОДА СПУСТЯ

Крю

В приемной отделения медицины матери и плода в Далласе ровно двенадцать стульев, два старых журнала о грудном вскармливании и акварельный рисунок с изображением аиста, который выглядит немного пугающе.

Я знаю это, потому что пересчитал все дважды.

Рука Эмми лежит в моей руке. Сегодня у нее ровно двадцать недель. Экватор.

Живот теперь настоящий – не та стадия, когда думаешь: она беременна или просто плотно пообедала. Реальный, неоспоримый живот, в котором она растит человека, и который она неосознанно гладит одной рукой.

Вот как сейчас. Левая рука на животе, правая – в моей, ее большой палец вычерчивает круги на костяшке моей руки.

— Ты опять за свое, — говорит она, не отрывая взгляда от телефона.

— О чем ты?

— О твоей привычке сканировать помещение. Будто кто-то собирается взять штурмом приемную гинеколога.

— Я не сканирую. Я наблюдаю.

— Ты сосчитал стулья.

— Двенадцать.

— И выходы?

— Два. Плюс окно в уборной, которое может сгодиться в экстренном случае, но там будет тесновато.

Она поднимает на меня глаза. Эти ореховые омуты, теплые и насмешливые, в них столько всего, от чего у меня до сих пор щемит в груди даже спустя два года брака.

— Мы у врача, Крю. Это не секретный объект.

— Готовность – это стиль жизни, а не разовое мероприятие.

Эмми фыркает и возвращается к телефону. Она пролистывает список имен, который составляет уже несколько недель – общий документ в Google, в котором на данный момент шестьдесят три записи, отмеченные разными цветами (разумеется, ее рукой) и снабженные моими комментариями (плюсы, минусы, историческая значимость и колонка с оценкой угрозы, которую она называет «безумной», но не просит меня удалить).

Мы еще не знаем пол. Сегодня узнаем. Или не узнаем – Эмми постоянно меняет решение.

— Я хочу знать, — сказала она сегодня утром, стоя перед зеркалом в одной из моих футболок, положив руку на живот.

— Хорошо.

— Вообще-то, нет. Пусть это будет сюрпризом.

— Хорошо.

— Нет, я хочу знать. Точно. Как иначе я смогу спланировать детскую?

— Твоя мама уже все спланировала. Она прислала чертежи.

— Это были предложения, а не чертежи.

— Там были замеры, Эмми. И список материалов. Это чертеж.

Она поцеловала меня и сказала: — Решим, когда приедем на место.

И вот мы здесь. И мне плевать на оба варианта – мальчик, девочка, сюрприз, не сюрприз. Меня волнует лишь то, что последние два визита у Эмми было слегка повышено давление, и что доктор Коли сказала, что «пока не о чем беспокоиться», а я зациклился на слове «пока» на целых три дня.

Я прочитал четыре книги о беременности. Эмми думает, что две. Остальные две спрятаны в моей тумбочке, потому что одна называется «Руководство по выживанию для будущих отцов», а вторая – «Чего ожидать, когда она ждет ребенка, а вы тихо сходите с ума», а мне нужно поддерживать репутацию.

— Дженсен? — В дверях появляется медсестра с планшетом.

Я вскакиваю на ноги быстрее, чем Эмми успевает пошевелиться. Помогаю ей встать – рука на пояснице, уверенное давление, как писали в книге, – и она закатывает глаза, но опирается на меня.

— Я беременна, а не ранена, — бормочет она.

— Ты вынашиваешь моего ребенка. И я буду раздражающе заботливым.

— По крайней мере, ты это осознаешь. — Она улыбается, похлопывая меня по груди.

В смотровой холодно. Я замечаю это сразу. Слишком холодно. Эмми в тонкой сорочке, а она легко мерзнет – Это началось с начала второго триместра.

— Прошу прощения, — обращаюсь я к медсестре. — Здесь можно настроить термостат? Или принести одеяло?

Медсестра моргает.

— Эм. Конечно. Сейчас принесу.

Эмми бросает на меня выразительный взгляд.

— Что? Тебе холодно.

— Я не говорила, что мне холодно.

— У тебя мурашки на руках, и ты потираешь ладони с тех пор, как мы сели.

Она секунду смотрит на меня. Затем выражение ее лица смягчается, становится более расслабленным, она протягивает руку и сжимает мою.

— Ты все замечаешь, — тихо говорит она.

— Всегда замечал. Ты же знаешь.