— Обед за мой счет. Не возвращайтесь как минимум час.

Фостер тихо свистит.

— Целый час?

— Лучше два.

Фостер уже хохочет.

— Ну ты и животное. Поздравляю, Дженсен.

Дверь закрывается.

Я слышу, как заводится машина, как шуршат шины по гравию, и как смех Фостера затихает вдали. В окно я успеваю заметить Сэйди на пассажирском сиденье: она машет на себя ладонью и беззвучно произносит губами: «О БОЖЕ МОЙ».

Крю снова появляется в коридоре. Все так же с папоротником в руках. Голый и слегка запыхавшийся. Выражение его лица – нечто среднее между жаждой убийства и отчаянием.

Он ставит папоротник обратно на стеллаж.

Смотрит на меня.

Я стою, прижавшись к стене, голая, скрестив руки на груди и изогнув бровь. Отчасти потому, что хотела увидеть его лицо, когда он вернется, отчасти потому, что мои ноги до сих пор отказываются нормально работать.

— Два часа? — переспрашиваю я. — А ты амбициозен.

— Мне нужно наверстать кучу упущенного времени. — Крю преодолевает расстояние между нами в три шага – самых длинных, стремительных шага, которые напоминают, чем он зарабатывает на жизнь, ловя преступников, – и его ладони ложатся мне на талию так естественно, словно всегда там и находились. Потому что так оно и есть.

— Если по этой дороге проедет еще хоть кто-то, — мурлычу я, — я поставлю ворота.

— Уже в списке дел.

— С замком.

— С замком. — Его губы находят мою шею, и я чувствую его улыбку на своей коже, когда у меня перехватывает дыхание. — Больше никаких помех.

— Никаких помех.

Он подхватывает меня на руки, и я сцепляю ноги у него за спиной, а руками обнимаю за шею. Он несет меня по коридору в гостиную, и я уже жду, что мы снова окажемся у стены, но он проходит мимо.

Он усаживает меня прямо на обеденный стол.

Дерево холодит мою обнаженную кожу, и я делаю глубокий вдох, но тут его губы касаются моих, и мне становится все равно, холодно или нет. Крю целует меня так, словно изголодался по этому, словно последние четыре часа были пустыней, а я – водой, и я притягиваю его к себе за бедра, пока между нами не остается ничего, кроме жара, желания и категорического нежелания, чтобы нас прервали в третий раз.

Затем он укладывает меня на стол, опираясь одной рукой возле моей головы, а второй проводя вверх по моему бедру.

— Ты как? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. Его голос хриплый и низкий, глаза потемнели, и я никогда, никогда не устану от того, как Крю Дженсен смотрит на меня в такие моменты – будто я единственное в мире, что имеет для него смысл.

— Отлично. — Я ухмыляюсь ему.

Он входит в меня, моя спина выгибается над деревянной столешницей, и я хватаюсь за край стола, потому что мне нужно за что-то держаться. Звук, который вырывается из меня, совсем не милый и не нежный – он дикий, отчаянный, идущий из самых глубин, и от него хватка Крю на моем бедре сжимается так, что по позвоночнику разлетаются искры.

Это безумно, сексуально и слегка сносит крышу – мы оба мчимся к финишу, которого нас лишили уже дважды, и я чувствую это, потому что мое тело уже несколько часов балансирует на грани, и мне почти ничего не нужно, чтобы снова оказаться там.

Крю склоняется надо мной, касаясь губами шеи, ключицы, изгиба груди, а его рука скользит между нами, находя ту самую точку, потому что Крю Дженсен доводит до идеала все, и я имею в виду абсолютно все.

— Да, там, — задыхаюсь я, сжимая его волосы в кулаке. — Не останавливайся, только не смей…

— И не подумаю. Да пусть хоть весь далласский отдел ФБР сюда приедет.

Я смеюсь, но смех тут же переходит в стон, потому что Крю меняет угол, попадая в самое чувствительное место, и у меня темнеет в глазах.

— Эм. — Его голос напряжен, он едва сдерживается. — Давай, кончай, потому что я в тридцати секундах от…

— Я близко, я так близко, еще немного… да!

Оргазм обрушивается на меня, как волна, после того как я целый день сдерживалась. Я наконец-то рассыпаюсь на части, и это настолько мощно, что я выкрикиваю его имя, моя спина изгибается над столом, и я впиваюсь в Крю так сильно, что наверняка оставлю следы. Спустя пару секунд он следует за мной с глухим рыком, который отдается у меня в груди; все его тело натягивается струной, а затем обмякает, когда он опускает лоб мне в ложбинку между грудей.

Мы лежим на обеденном столе и дышим так, будто только что пробежали марафон.

Его щека прижата к моей грудине, а я смотрю на потолочные балки, которые он установил прошлой весной. Мои ноги свисают с края, и это, без сомнения, самая неприличная поза, в которой я когда-либо оказывалась.

И я никогда не была счастливее.

— Мы только что окрестили обеденный стол, — говорю я.

— Угу. — Крю не шевелится. Думаю, он просто не в состоянии.

— Час назад им любовались мои родители.

Он замирает.

— Давай не будем об этом думать.