— Если моя мать откроет дверь…

— Я закрою ее своим телом.

— Мой герой. — Эмми хватает подушку с пола, швыряет ее на кровать, запихивает мою футболку под каркас и захлопывает дверь, словно опечатывает место преступления.

Мы переходим в главную комнату. Я быстро осматриваюсь – гостиная выглядит нормально. Кухня чистая, это плюс. Я хватаю кофеварку и ставлю вариться кофе, потому что если и есть что-то, что кричит о нормальном субботнем утре, а не о том, что вы только что прервали оргазм своей дочери, – так это кофе.

Входную дверь сотрясают три стука. Затем звучит голос Линды, сладкий как мед: — Эмми-и-и! Сюрприз, милая! Мы привезли бранч!

Эмми смотрит на меня. Я смотрю на нее. Она раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, неправильно застегнутой рубашкой и все еще слегка запыхавшаяся то ли от секса, то ли от паники. Скорее всего, и от того, и от другого.

Я, наверное, выгляжу не сильно лучше. Такое чувство, что моя футболка надета наизнанку. Проверяю. Так и есть.

Я срываю ее и выворачиваю. Эмми наблюдает за мной, и на долю секунды ее взгляд скользит вниз по моей груди, а выражение лица становится таким, что сейчас это совершенно не помогает.

— Прекрати, — говорю я.

— Что прекратить?

— Смотреть на меня так, пока твои родители стоят на крыльце. Если бы у меня не было заметного засоса, а твой отец не торчал бы под дверью, мы бы вернулись в ту спальню секунды через три.

Ее щеки темнеют. Она прикусывает губу, и мне приходится физически от нее отвернуться.

— Открой дверь, — говорю я. — Пока я не сделал того, за что меня прикончит бывший футбольный тренер.

Эмми делает вдох, одергивает рубашку и открывает дверь.

Линда Маршалл врывается в наш дом так же, как ураган обрушивается на побережье.

— Ох, только посмотрите на это место! — Она направляется прямиком к Эмми, держа форму с запеканкой в одной руке.

Она хватает Эмми за левую руку, поднося ее к своему лицу, словно оценивает бриллиант на аукционе. Поворачивает ее к свету, издает звук, средний между вздохом и визгом.

— О, милая. — Затем она смотрит на меня остекленевшими глазами – и один раз кивает. — Отличная работа, дорогой. Ты молодец.

Она проходит мимо Эмми, все осматривая.

— Балки! Роберт, посмотри на эти балки. А полы – Эмми, милая, почему ты не рассказала мне об этих полах? Это восстановленное дерево? Это ведь восстановленное дерево, верно? Крю, ты сам стелил полы?

— Да, мэм.

— Прекрасно. Просто прекрасно. — Она ставит запеканку на столешницу и заключает меня в объятия, которые длятся достаточно долго, чтобы я начал задаваться вопросом, не проверяет ли она мою шею.

Проверяет. Она абсолютно точно осматривает мою шею.

Когда она отстраняется, ее взгляд падает на засос. Мгновение. Затем на ее лице расплывается улыбка – из тех улыбок, что скрывают в себе многое, и ничто из этого не является невинным.

— Это был жук, — бормочу я, чувствуя, как шею заливает краской.

Она ничего не говорит. Пока что. Просто хлопает меня по щеке и поворачивается к кухне.

Роберт заходит вслед за ней, держа в руке сумку-холодильник. Он ставит ее, пожимает мне руку. Крепкая хватка, теплый взгляд. Если он и замечает засос или мое слегка безумное выражение лица, ему хватает такта об этом не упоминать.

Роберт Маршалл: святой покровитель умения не лезть не в свое дело.

— Кофе есть? — спрашивает он.

— Могу сварить.

Мы стоим на кухне в комфортном молчании, пока Линда осматривает дом, словно готовит репортаж для журнала, а Эмми ходит за ней, пытаясь увести ее подальше от спальни.

Оказывается, Роберт рассказал Линде о предложении, а Линда Маршалл физически неспособна ждать больше суток, чтобы увидеть кольцо на пальце своей дочери.

— А здесь, должно быть… — Линда тянется к двери спальни.

— Мам! — Эмми материализуется между Линдой и дверной ручкой, словно агент Секретной службы, перехватывающий угрозу. — Там, эм… в той комнате сейчас бардак. Мы еще не заправляли постель.

— Милая, я и раньше видела незаправленные постели.

— Только не эту.

Линда изучает свою дочь. Ее взгляд скользит по неправильно застегнутой рубашке. По румянцу, который еще не до конца сошел. По слегка растрепанным волосам.

Затем она смотрит на меня через всю комнату. На мою шею.

А потом снова на закрытую дверь спальни.

Улыбка возвращается. На этот раз еще шире.

— Роберт, — говорит она, сладким, как пирог с пеканом, голосом. — Почему бы нам не накрыть бранч на крыльце? Такое чудесное утро. Позволим этим двоим закончить… обустраиваться.

Пауза перед словом «обустраиваться» могла бы заполнить целый зал суда.

Роберт подхватывает холодильник.

— Крыльцо – отличная идея. — По пути к выходу он перехватывает мой взгляд и смотрит на меня так, что предельно ясно читается: «Я все понимаю, но давай никогда не будем это обсуждать».