Но он бы сделал это. Это звучит именно так, как он мог бы сказать. Я представляю Майло за моей спиной, внизу по лестнице и за дверью, думающего, что он может попытаться наложить на неё руки. Неужели он думал, что я тоже буду передавать её своим друзьям?

Он, вероятно, даже глазом не моргнул, думая, что я узнаю, потому что никто меня не знает. Ни он, ни мой отец, ни Даллас.

Я снова встречаюсь с ним взглядом. — Я разберусь с этим, — говорю я тихо. — Но я не буду обсуждать это с тобой. София и я...

— Анна-Кэтрин.

— София и я, — цежу я, — не твоё дело. Ясно?

— Даже близко.

Отлично. Я не буду кричать на неё, но она втянула его, и теперь он думает, что имеет голос. Ещё одно правило в её списке.

— Ты знал, что моя мать работала на твоих бабушку и дедушку? — замечает Даллас.

Возможно, я где-то слышал это. Меня это не интересовало, потому что все они в той или иной степени работали на нас.

Он бродит по комнате. — Молодая красивая женщина убирала их дом, пока твой отец — молодой грёбаный придурок — тоже жил там.

Я делаю глубокий вдох, зная, к чему всё идёт. Мне даже не нужно гадать.

Он продолжает: — Однажды она попросила моего отца приехать за ней и больше никогда не возвращалась.

Я никогда не знал, чтобы мой отец применял физическую силу к женщине. Он очень хорошо использует свою власть, чтобы принуждать людей делать то, что он хочет, и они часто чувствуют, что у них нет выбора. Он обожает это. Неохотную покорность.

— Должно быть, он её сильно напугал, — добавляет Даллас.

Думаю, да. Эпизод из моего детства всплывает в памяти — он заставил горничную мыть его душ на четвереньках.

Он был в нём, голый, мастурбируя над ней, пока текла вода.

Даллас останавливается и смотрит на меня спокойным, но твёрдым взглядом. — Чрезмерное богатство и безграничная власть делают людей больными, Каллум, — говорит он. — Когда ты можешь получить всё, что захочешь, ты становишься бесчувственным. Тебе нужно поднимать ставки, чтобы чувствовать возбуждение.

Я поднимаю подбородок. Мне не нужны уроки.

— А когда это становится нормой, — продолжает он, — тебе нужно поднимать ставки снова.

Неужели он действительно учит меня жизни, которую я прожил двадцать два года?

— Но ты знаешь это, не так ли? — говорит он, будто читая мои мысли. — Ты знаешь, что такое болезнь. Особенно после того, что ты пытался сделать с Лив.

Я не осознавал, что всё ещё хмурюсь, пока моё лицо не расслабляется. То, что я сделал...

То, что я сделал с Лив? Я ничем не похож на своего отца.

Но прежде чем я успеваю возразить, он начинает ходить. — Останови меня, если я ошибаюсь, — говорит он мне. — Твой отец видит, как Анна-Кэтрин взрослеет, она ему нравится, и он решает, что может получить всё, что захочет. — Он пожимает плечами, самоуверенно. — Почему нет, верно? У него уже были молодые девушки. Почему он не должен попробовать, прежде чем остальной Сент-Кармен? Он же мужчина, верно?

Я сжимаю челюсть, руки болят от злости, сжимаясь в кулаки.

— После того, как он некоторое время владел ею, — размышляет Даллас, — и насытился...

Я не могу сглотнуть, ком в горле слишком велик. Я опускаю глаза и качаю головой, но скорее себе, чем ему.

— ...он взял её в «Комнату Вульфа», не так ли? — продолжает он.

Нет. Я зажмуриваюсь. Нет, нет, нет...

Я хватаю ученическую парту и швыряю её на пол. Чёрт возьми.

Мне нужен Бэй. С такой властью я смогу избавиться от всех них. От отца, его друзей, Далласа...

Я не могу говорить с ним об этом! Он использует это как рычаг.

Он шагает ко мне. — Я бы не сделал ничего, чтобы причинить ей боль.

Я вскидываю глаза. — Но ты заберёшь её у меня.

Он сделает всё, что нужно, особенно если часть его думает, что защищает её.

Моя грудь начинает дрожать. Он не знает, каково это. Что он сделал в тот раз, когда кто-то плакал из-за него? Он проигнорировал её.

— Я говорил ей, — бормочу я. — Я пытался сказать ей.

Я помню, как застал их в его кабинете. Она сидела у него на коленях, его рука под юбкой, и она не улыбалась, но и не отводила взгляда. Будто она боготворила его.

Я качаю головой. — Она думала, что он любит её. Она думала, что его внимание значит всё. — Я отвожу взгляд, вспоминая это чувство на себе, и шепчу: — Каждый просто хочет быть нужным.

— Сколько раз он брал её туда?

Я долго моргаю, снова опуская голову. — Только один раз, — говорю я ему, горло снова сжимается. — Но это было плохо.

София вошла той ночью и больше не вышла. Она никогда не могла рассказать нам, что случилось, но мы узнали. Разговоры на поле для гольфа доходили до девушки с тележкой с пивом, которая рассказывала своей сестре, работавшей горничной или поварихой у кого-то, а та рассказывала хозяйке дома, которая рассказывала своим друзьям.

Или примерно так.

Через несколько дней мы все узнали, и моя мачеха, которой не удалось уберечь Софию от отца, когда мы все начали замечать, что происходит в нашем доме, чуть не забрала ребёнка и убежала.

Почти.