Наконец Доун повернулась к Робину с чем-то похожим на разочарованное признание на лице. "Полагаю, этот закон нерушим?"

"Вполне", - заверил он ее.

"Ты ведь понимаешь, что твоя сестра, скорее всего, безумна?" Доун окинула меня тяжелым взглядом. "Ее душа уже больше года расколота, а часть ее находится в Аду. Какой урон это может нанести психике..."

"Я знаю, - тихо ответил я ей. Возможно, уже слишком поздно, чтобы сделать ее по-настоящему целой, но я должен хотя бы попытаться ради Меган.

"Ты уверен, что хочешь это сделать?" - спросила королева. Выражение ее лица изменилось... Гнев сменился чем-то другим, чего я не мог определить. "Ты хочешь заявить о своих правах гражданина фейри?" Пока она говорила, ее глаза стали золотистыми. Лицо Эш напряглось, но она ничего не сказала.

Я на мгновение взгдянул на них троих, и у меня засосало под ложечкой. Робин не предупредил меня, что это еще не все. Но было очевидно, что я соглашаюсь на что-то новое, а не требую права, которое принадлежит мне.

"Разве я уже не гражданин?"- спросил я в жуткой тишине.

"Это сложно", - признала Доун, расправляя плечи и снова откидываясь на спинку кресла. От нее исходила аура голода, которая мне определенно не понравилась. Я думал, что в этом разговоре у меня на руках все козыри. Я бросил на своего адвоката сердитый взгляд. Очевидно, он что-то упустил.

Робин виновато пожал плечами. У него тоже были правила, которым нужно было следовать. "С юридической точки зрения ты являешься членом Двора Одуванчиков", - уточнил он, взглянув на ухмыляющуюся королеву. "Но формально фейри - граждане".

"Я как бы наполовину фейри", - запротестовал я.

"Ну, математически, немного меньше". Одна из жестоких улыбок Доун заиграла в уголках ее губ. Я расстроил ее, попытавшись отменить приказ, и она наслаждалась тем, как меня за это наказывала. "Дэмиен должен был быть на сто процентов чистым фейри, чтобы ты мог получить от него пятьдесят процентов. Поверь мне, если бы ты был наполовину фейри, то знал бы это".

"Так что же, я недостаточно чист, чтобы стать гражданином?"

"Напротив, ты достаточно смертен, чтобы иметь право выбирать. В старые времена мы называли таких подменышами". От ее слов по моему телу побежали мурашки. Все, что я пытался сделать, это ненадолго умереть, чтобы спасти душу сестры из Подземного мира. Каким-то образом это стало серьезным.

"Что за выбор?"- настороженно спросил я.

"Просто трижды объяви о своем желании больше не быть смертным и стать Фейри, и так и будет". Золотые глаза снова вспыхнули, когда она внимательно наблюдала за мной, как опытный шахматист, ожидающий следующего хода противника.

"И какие, э-э, последствия этого?" Выдавил я из себя, несмотря на сухость во рту.

"Ты становишься бессмертным, больше никакой надоедливой души". Акулья ухмылка Доун стала шире.

Твою смертность можно исправить, прошептал мне на ухо призрак Глорианы. Я пожал плечами, чтобы избавиться от дрожи, которая играла на моем позвоночнике, как на ксилофоне.

"Я должен заметить, что твой контракт все равно требует передачи души, хотя ты не будешь обладать ею, чтобы отдать Аду", - вклинился Робин, бросив на Доун обеспокоенный взгляд.

"Я думал, в контракте сказано что-то о форс-майоре..."

"Мажоре", - рассеянно поправил он меня.

"Ну примерно. В контракте было что-то про мое Вознесение, чтобы аннулировать его". Почему-то я думал, что для меня сложнее стать бессмертным. Наверное, кумовство работает во всех сферах жизни.

"Стать бессмертным - это далеко не Вознесение". Ее акцент был очевиден. "Не думаю, что у тебя есть планы стать аватаром или богом в ближайшее время, не так ли?"

"Не знаю, звучит забавно".

Эш усмехнулась. Ладно, бог, может, и преувеличение, но я подумал, что у меня есть шанс стать, по крайней мере, легендой. Мои руки воспламенялись. Это должно привести, по крайней мере, к фантастическим слухам.

"Стать гражданином Фейри недостаточно, чтобы разорвать контракт", - подтвердил Робин. "От тебя потребовали бы предоставить приемлемую замену души, и ты будешь связан всеми ограничениями, которые накладывает принадлежность к фейри".

"Больше не лгать?"- в ужасе воскликнул я.

"Больше никакой лжи, - подтвердила Эш с мрачными нотками в голосе.

"Больше никакого искусства", - произнес Робин странно грустным тоном. У меня не хватило духу сказать ему, что все, что я когда-либо делал в своей жизни, нельзя считать "искусством", разве что очень импрессионистским.