Я свернула на парковку круглосуточного минимаркета SpeedE Mart и выудила телефон из сумочки. Начала было набирать номер Рэнди, но заколебалась. Я ведь о нем в последнее время почти и не вспоминала. Да, я называла его своим парнем, но когда он сам звонил мне в последний раз? Мой палец замер над клавиатурой, а я закусила губу. Ладно, у нас никогда не было тех суперглубоких отношений с безумной любовью, когда люди созваниваются просто ради того, чтобы поболтать. В основном мы просто зависали вместе. «С ним комфортно», — призналась я сама себе. Но кому еще мне звонить? Маркусу? Я издала короткий лающий смешок. Ага, конечно. Даже будь у меня его номер, я бы ни за что не стала втягивать его в свою долбаную личную жизнь. Он и так на нее насмотрелся. К тому же он, скорее всего, опять начал бы пилить меня, что мне нужно валить от отца.

Ну что ж, теперь я от него свалила. Какая я молодец. И что мне, блядь, теперь делать?

Я вздохнула и всё таки набрала номер.

— Привет, Рэнди, — сказала я, когда он взял трубку. — Я поругалась с отцом. Можно мне приехать?

***

Он встретил меня привычным поцелуем и объятиями, после чего сразу вернулся к ремонту «Тойоты Камри». Я прошла внутрь трейлера, бросила сумку на край дивана и замерла, оглядываясь по сторонам так, словно видела это место впервые.

Трейлер Рэнди был далеко не роскошным, но все же в сто раз лучше моего дома. И все равно возле раковины громоздилась гора немытой посуды, а в коридоре валялась куча грязного белья. Я поймала себя на мысли, что так было всегда, но по-настоящему заметила это только сейчас. Может, потому что последние пару месяцев половина моей работы заключалась в уборке — и я была не против. А может, потому что мне наконец-то представился шанс увидеть, что большинство нормальных людей не живут как полные свиньи. За последние несколько недель я побывала в десятках разных домов. Я видела особняки за миллионы долларов и едва стоящие лачуги, и я заметила разницу между местами, где люди уважают себя и свое жилье, и полными помойками — вроде той, где я жила с отцом. И цена дома тут была совершенно ни при чем.

Я вытирала последнюю тарелку, когда в комнату вошел Рэнди. Он уставился на меня с недоумением.

— Ты чего делаешь?

Я убрала тарелку в шкаф.

— Посуду твою мою. Очевидно же.

Он сухо хохотнул:

— Ладно. Просто никогда не видел, чтобы ты этим занималась.

— Решила помочь, понимаешь?

— М-м, окей. Как скажешь. Мне-то вообще похеру.

Я поймала себя на том, что хмурюсь. А ему вообще хоть до чего-то есть дело? Раньше мне безумно нравилось, какой он спокойный и ненапряжный. Кажется, единственный повод, из-за которого он хоть как-то заводился — это если другой парень проявлял ко мне интерес. Да и то это длилось недолго, ровно до тех пор, пока он не убеждался, что я никуда не денусь. После этого он снова становился тихим, расслабленным и довольным, когда все шло именно так, как ему удобно.

До меня только сейчас начало доходить, что «ненапряжный» — это просто вежливое обозначение для «ему на все насрать».

— Я пытаюсь вернуть свою гребаную жизнь в нормальное русло, — сказала я. А затем покачала головой. — Нет, она никогда и не была нормальной. Мне надоело быть неудачницей.

Он плюхнулся на диван и пожал плечами:

— Я не считаю тебя неудачницей. Ты же не насилуешь старушек и не обкрадываешь матерей-одиночек на пособии, верно?

Я вытерла воду со столешницы.

— Нет, но это не значит «не быть неудачницей». Это значит «не быть тварью».

— Наверное. Слушай, захвати мне пивка, раз уж ты на ногах?

Я открыла холодильник, вытащила банку пива и протянула ему.

— Понимаешь, по-моему, неудачники — это люди, которые ничего от жизни не хотят. Или те, кто не делает ни хрена из того, что нужно сделать, чтобы чего-то в этой жизни добиться, — я отдала ему пиво.

Он с щелчком открыл банку и покосился на меня:

— А сама пить не будешь?

— Не-а, я вымоталась, — соврала я. — Если выпью, сразу вырублюсь, — я сделала паузу. — Так что думаешь?

Он сделал глоток и снова посмотрел на меня искоса:

— О чем?

— Ну, насчет неудачников.

— А-а, — он отпил еще. — Ну да, пожалуй, в этом есть смысл, — он снова пожал плечами. — Не знаю. Мне кажется, если ты никому не вредишь, то все пучком.

— А может, быть неудачником — это значит вредить самому себе? — настаивала я, но видела, что он меня уже не слушает.

— Господи, Энджел, ты что-то слишком глубоко копаешь, — он рассмеялся. — Ну ладно тебе, посмотри на нас. Нам же весело. Мы ругаемся, миримся, проводим время вместе. Пьем пиво, курим, балуемся таблетками. Никто от этого не страдает. Мы же не грабим магазины ради денег.

— Но часть этих лекарств украдена у людей, которым они реально нужны.

Его рот перекосился:

— Может, какая-то часть и так, но большинство выписаны тем, кто просто ходит от врача к врачу. А докторам все равно, они свои деньги получают.

Я шумно выдохнула:

— Не знаю. Может, и так. Знал бы ты, сколько препаратов я теперь вижу на своей работе. Такое ощущение, что все вокруг сидят на обезболивающих или успокоительных.

— В смысле? Где ты их видишь?

— Ну, когда кто-то умирает, мы собираем все оставшиеся лекарства, а потом их уничтожают.

Он замер, не двигаясь: