Одуревший от счастья откупщик побежал к себе, а Марк лениво побрел на Аргилетум, к лавке с чебуреками. Зоя никак не могла покинуть ее, и у нее для этого имелась весьма веская причина. Ночное дефиле породило такой поток мужского внимания, что она всерьез копалась в женихах. Находились и такие, кого не слишком смущал преклонный возраст невесты, наличие детей и отсутствие пары зубов. Она породила неизвестное в Риме явление, именуемое хайпом, и теперь наслаждалась его плодами. Надо сказать, сытая жизнь, отсутствие тревог за будущее и наличие наемных рабочих пошли ей на пользу. Зоя ведь красивая женщина, а годов ей чуть больше тридцати. Она изрядно посвежела, а кожа вновь стала гладкой, чему весьма способствовал здоровый сон и всяческие отвары, которые в Риме готовят с незапамятных времен.

— Как ты? — спросил Марк, подходя к окошку, где приодевшаяся соседка выдавала клиентам заказы. — Замуж не вышла еще?

— Пока нет, но думаю, — призналась она. — Я столько слышу про то, какая я красивая, что уже сама в это верю. Теперь абы за кого не пойду. Мне достойный муж нужен. Тот, кто обо мне заботиться будет.

— Тьфу! — расстроился Марк, в очередной раз осознав несложную истину: люди не меняются. Куда бы ты ни провалился, женщина остается женщиной.

Он перешел через дорогу, в книжную лавку, и горделивый Малх положил перед ним лист бумаги, на котором собственноручно написал «Отче наш». Чернила больше не расплывались.

— Как? — спросил Марк, убирая лист бумаги за пазуху.

— Клей из рогов и копыт, — пояснил сириец. — Им бумагу покрыл и высушил. Только после этого чернила расплываться перестали. Сначала пробовал из разваренного зерна клей, но тогда твою бумагу мыши жрали. Запах-то вкусный. Это не все, Марк. Зайди!

Марк сделал шаг в пыльную глубину лавки, и сириец с заговорщицким видом достал деревянную доску с вырезанными буквами, намазал ее чернилами, а потом аккуратно приложил еще один, чистый лист. Пригладил его осторожно и отдал. Марк взял лист двумя пальцами за уголок и восторженно выдохнул. Получилось.

— Вот она, ксилография (1) твоя, — порозовел Малх. — А я не верил. Это же ведь теперь можно всю мудрость веков на дерево перенести.

— Никому ни слова! — Марк приложил палец к губам. — Никому ни слова, иначе все твои труды пойдут прахом. Сделай еще два таких.

Марк помахал листами, пытаясь высушить, а потом аккуратно сложил и пошел домой. Епископ Бонифаций должен это увидеть.

***

Личные покои архидьякона Целестина знакомы Марку до последнего камня. Этому дворцу лет двести. Его подарил епископу Рима император Константин, и с тех пор тут почти ничего не изменилось. Лишь старинные фрески с нечестивыми картинами заштукатурили да мозаику кое-где подновили. За множеством лет из нее камушки начали вылетать. Голые стены с крестом, горы свитков на стеллажах и склоненная макушка архидьякона. Это стало для Марка привычным зрелищем. Он им по долгу службы любовался ежедневно, и не по разу.

— Приемлемо, — сказал Целестин, захлопнув диптих. — Расходы большие, но все по делу. Цена на скот и плуги честная. Есть, конечно, сомнения по поводу запруды твоей, но, думаю, и это дело верное. Ватиканское поле — дрянное место, но для овощей лучше не придумать.

— Так что, дадите денег? — Марк ушам своим не верил. Думал, погонит его архидьякон с такими бюджетами.

— Дадим, — кивнул тот. — Ты думаешь, я не знаю, сколько нужно в захудалую виллу вложить. Я уж, грешным делом, подумал, ты сейчас захочешь господский дом ремонтировать. Думал, захочешь запустить руку в церковный кошель. Ты не таков, отрадно.

— Не таков, — выдохнул Марк с превеликим облегчением. — Могу приступить? У меня еще четыре виллы…

— С остальными обожди пока, — поднял руку Целестин. — Давай-ка посмотрим, чем твоя затея здесь закончится. Я ведь умом понимаю, что крупное хозяйство выгодней. Ну что там колон убогий сможет сделать! Ему ведь порой даже пахать нечем. Деревянной сохой землю ковыряют, без железного наральника.

— Так я их объеду пока, святой отец? — предложил Марк. — Разберусь по месту, запишу, что нужно.

— Объехать можешь, — кивнул Целестин. — Но денег больше не дам. Тут у тебя на тысячу солидов. Ты думаешь, казна церкви бездонная?

Откровенно говоря, Марк именно так и думал, но в очередной раз благоразумно промолчал. Он положил перед архидьяконом лист бумаги с отпечатанным текстом молитвы.

— Это что? — удивился тот. — Не папирус, не пергамент. И писец умелый писал. Буковка к буковке.

— А так? — Марк положил второй лист, а рядом с ним третий.

— Быть этого не может, — озадачился архидьякон. — Почему буквы одинаковые? Так не бывает. У писца то рука дрогнет, то лихость неуместная нападет, то уныние. Даже один человек по-разному пишет.

— На доске молитва вырезана, святой отец, — признался Марк. — Потом чернилами намазали и приложили.

— Ага, вижу, — ответил Целестин, покрутив листок и так и этак. — Тут смазано немного. Тут не прокрашено. А что за папирус чудной? Не видел такого никогда.

— Сам сделал, — соврал Марк. — Но ведь суть в другом, святой отец. Библию печатать можно. И будет она одинакова по всему миру, без вставок схизматиков, без неверного перевода. Та, которую блаженнейший папа благословит. А руками и вовсе предлагаю запретить ее переписывать. Во избежание ошибок.