Прим догадался. Фауста ему нравилась. С того самого времени, когда от стражи в сарае его прятала. Сама ведь могла под плеть попасть, но воровала для него еду, не сказав даже брату. Он ей тоже по сердцу. Парень это чувствовал. А раз так, толпы женщин, обступающих его после проповеди, Фаусте понравиться никак не могли. Бабы ревнивы все как одна. Слава богу, Приму хватало ума не связываться с прихожанками. Это Марк ему подсказал. Если подобное случится, всему конец. Курятник ему этого не простит. А такого исхода своей карьеры Прим допустить не мог. Обожание толпы, восторженно раскрытые рты и боязливые пальцы, которые тянулись, чтобы прикоснуться к его одежде — это пьянило юношу куда сильнее, чем женская ласка.

— И…что? — покраснел Прим.

— Что «и что»? — почему-то рассердилась Фауста. — Мне лет сколько? Я состариться должна, пока меня замуж позовут?

— Да тебе тринадцать всего, — растерялся Прим. — Марк тебя не отдаст. Вон, на сестру посмотри. Сергий сколько ждал!

— И ты жди, — с абсолютной уверенностью заявила Фауста. — Или не хочешь жениться на мне? Так и скажи.

— Да нет, хочу, — промямлил Прим, который к такому разговору был не готов. — Да только не отдаст тебя Марк за меня. У меня ведь нет ничего.

— Я сама все устрою, — Фауста ткнула его в бок острым кулачком. — Ты не бойся, Прим. За меня хорошее приданое дадут. За Лету пекарню отдали, и теперь им еще и целый этаж в инсуле подарят. Я подслушала недавно. Орехов насыпь мне! И плащом своим прикрой. Холодно же.

***

Потерянную сестру Марк нашел за домом, за родительским столиком. Она сидела едва ли не в обнимку с Примом, укрытая его плащом, и трескала орехи. Личико ее излучало такое довольство, что у Марка сердце защемило. Не наделали бы глупостей. Позору не оберешься.

— Здравствовать, старший, — Прим поспешно вскочил, отодвинувшись от Фаусты подальше. Лицо его почему-то стало виноватым.

— И тебе, — обнял его Марк. — Как твои занятия с учителем Евагрием? Что там? Стал уже волком?

— И волком, и барашком, и даже кающимся грешником, — белозубо улыбнулся Прим. — Ох и нравится мне это, старший! Ты бы знал. Господин пресвитер доволен мной.

— Ну, хорошо. Раз так, и я доволен, — Марк сделал короткий жест рукой.

Прим понял его и тут же испарился, оставив брата наедине с сестрой. Марк сел рядом, набросил на девчонку собственный плащ и обнял ее за тонкие плечики.

— Все не выбросишь его из головы? — спросил он. — Скажи, маленькая, ты кем своего мужа видишь? Значительным человеком или тем, кто до конца жизни другим кланяется.

— Раньше я и не думала о таком, — Фауста хлюпнула холодным носиком. — Кого мать с отцом дадут, тот и муж. И раз мы пекари по роду, то с чего бы это мужу моему значительным человеком быть. А теперь… Теперь достойного мужа хочу, Марк. Ты ведь все можешь.

— Приму суждено больших высот достичь, маленькая, — Марк обнял ее еще крепче. — Ну, выйдешь ты за него замуж, поживешь в любви лет пять-семь. А потом он дьяконом станет. А дьякону нельзя с женой спать. А пресвитеру тем более. Придется или разводиться (2), или жить с тобой, как с сестрой. Так церковь предписывает. Два года назад в Карфагене собор прошел. Так там опять про это особо упомянули. Дьяконов и пресвитеров велено извергнуть из сана, если они с женами плотски живут.

— А в Александрии не так! — вызывающе посмотрела не него Фауста. — И в Газе, и в Константинополе, и даже в Ахайе. Я точно знаю!

— Мы не в Ахайе, — мягко возразил Марк. — Мы в Риме, сестра. Тут свои порядки.

— Уехать можно, — на ее глаза навернулись слезы. — В Александрию. Империя большая.

— И кем он там будет? — спросил у нее Марк. — Дьяконом до самой старости? Даже так поди еще место найди. Он там никому не нужен. Ни родни, ни знакомых. Высоких постов без помощи не получить. А жить как там будешь? Даже язык чужой. На латыни только указы префекта издают. Народ в Александрии по-гречески говорит. А чуть за стену отойди, там уже египтяне на своем разговаривают. Они нас не любят. Там еще есть такие, кто крокодилам вместо бога поклоняются. Помнишь, на игры крокодилов привозили? Вот таким.

— Страх какой! — Фауста торопливо перекрестила лоб. — Так что же делать мне, братец? Люблю его, просто сил нет.

— Да выбрось ты пока эту любовь из головы, маленькая, — прижал ее к себе Марк. — Тебе тринадцать. Ты дитя еще.

— Не дитя я! — удивилась Фауста. — У меня женская кровь идет. Я могу рожать, значит, взрослая.

— Вот проклятье, — ругнулся Марк.

Понимание того, почему родители решали, за кого идти их дочерям, раскрылось перед ним в полной мере. Доверить девчушке тринадцати лет ее собственную судьбу? Да ни за что. Безумие это.

— А ты с чего взяла, что любовь и брак — это одно и то же? — строго спросил он. — Любовь бывает быстротечна, маленькая. А семья, она до самой смерти. Это имущество общее, это дети, которых поднять нужно. Это сыновья, которых нужно ремеслу научить. Это дочери, которых нужно за хороших людей выдать. Не за смазливых мальчишек, а за таких, кто грудью защитит, если что.

— Давай я тогда за Галла выйду, — прыснула вдруг Фауста. — Или за Купидона. А, нет… Зоя мне глаза выцарапает.