Иван Васильевич попытался изменить движение. Кисть немного довернулась, плечо напряглось иначе. Возможно, после моего крика он все-таки хотел остановить удар. Возможно, просто среагировал на человека, внезапно вставшего между ним и Еленой. Для меня это уже ничего не меняло.

Тяжелый конец посоха быстро приближался к предплечью.

Я перевел взгляд на Елену. Она прижалась к лавке и теперь смотрела на меня, совершенно не понимая, откуда взялся вооруженный служилый с покровом.

Благодарности на ее лице не было. Одна растерянность, и вполне заслуженная. На ее месте я тоже испугался бы человека, который только что вломился в царские покои.

Одна из женщин у стены резко вдохнула. Второй караульный вошел следом на пару шагов и остановился возле двери. Остальные тоже оставались на своих местах.

На секунду я надеялся, что Иван Васильевич все-таки удержит руку.

Но он не удержал.

Я плотнее прижал ткань к предплечью и немного повернул корпус, подставляя наружную сторону руки. Этому меня специально никто не учил. Иван Васильевич попал посохом чуть ниже локтя.

Боль пришла с задержкой. Предплечье резко дернуло вниз, затем обожгло до плеча. Кисть на несколько мгновений онемела. Часть ткани выскользнула из руки, меня качнуло вперед, и я едва не столкнулся с Еленой.

Она отшатнулась, однако удержалась на ногах.

Я снова расправил покров и закрыл ее собой уже потому, что оказался именно в таком положении. Левая рука оставалась перед грудью, обернутая плотной тканью. Пальцы плохо слушались.

Профессиональная мысль появилась сама собой: удар пришелся в предплечье, живот Елены он не задел.

Теперь требовалось понять, как она себя чувствует. Дуралей, лучше бы думал как свою шкуру спасти. А то судя по взгляду Грозного, меня сейчас будут убивать.

Елена тяжело дышала и держала ладонь ниже живота. Вокруг губ кожа посветлела, при этом она вполне понимала, что происходит, и переводила взгляд с меня на царя. Крови на одежде не было.

За несколько секунд большего определить я не мог.

Иван Васильевич стоял передо мной, опустив руку. Теперь он смотрел только на меня.

С такого расстояния были видны красные сосуды в белках глаз и влажные от пота седые волосы. Он был в ярости, хотя несколько секунд явно пытался осмыслить происходящее. Какой-то служилый без приказа ворвался в его покои, встал перед царевичевой женой и принял царский удар на себя.

Я держал ее покров и ощущал, как под тканью все сильнее ноет предплечье.

В комнате никто не говорил, пока Иван Васильевич смотрел на меня.

Удар толкнул меня сильнее, чем я ожидал. Рука болела уже до самого плеча, я потерял равновесие и навалился плечом на Елену. Она отступила на полшага и села на лавку.

Мне самому удалось удержаться, выставив правую ногу. От движения часть покрова оказалась у Елены на коленях, и она сразу потянула его на себя. Вот и отлично, заодно и прикроется от царского взора. Чего только раньше не прикрылась чем-то? В одном исподнем была. Или царь ее в ступор ввел? Охотно верю, вон как глазищами буравит. Реально не по себе.

Елена сидела, чуть согнувшись, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дышала часто, ртом, грудь при этом поднималась ровно. Сознание она не теряла: сначала посмотрела на меня, потом на Ивана Васильевича и снова опустила глаза к животу.

Женщины у стены молчали. Одна прижала ладонь ко рту. Другая явно хотела подойти к Елене, однако пока не решалась. Мужчина возле дальней стены опустил глаза, второй страж замер в дверях.

Я тоже молчал и осторожно согнул пальцы левой руки. Получилось. Онемение постепенно сменялось покалыванием, что меня вполне устраивало. Остальное можно будет проверить позже, если такое «позже» вообще появится.

Главное, посох не попал Елене в живот. А срок уже большой.

— Господи милостивый… — прошептала одна из женщин.

Царь стоял всего в двух шагах. После замаха одежда на правом плече немного сбилась. Седая борода возле губ двигалась от тяжелого дыхания. Вблизи особенно хорошо были видны возраст и усталость. При этом слабым он не выглядел. Посох держал одной рукой, а силу удара я испытал на себе.

На Репине Иван Васильевич навсегда остался для меня стариком, который в ужасе прижимает к себе умирающего сына. Но передо мной стоял человек за какое-то время до этого возможного будущего. Он еще считал себя правым.

А какой-то Сухой ворвался без разрешения и помешал ему ударить невестку.

— Ты что сделал? — спросил Иван Васильевич.

Говорил он негромко. Лучше бы, наверное, наорал на меня. Когда человек орет, хотя бы понятно, направление этой злости. После тихого вопроса все в комнате еще внимательнее уставились на царя.

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.