Очень глупая ситуация, я стою у двери царских покоев в чужом теле, а за ней Иван Васильевич ссорился с беременной невесткой.

Хуже всего было то, что моих знаний хватало для понимания опасности, а оценить состояние женщины через закрытую дверь я никак не мог.

Если будет удар, то что можно сделать? Сильная тупая травма живота у беременной женщины иногда вначале выглядит вполне терпимо, серьезные последствия проявляются позже. Для этого мне не требовалось быть акушером. За годы работы я достаточно видел животных после ударов и падений. Случаи после давки тоже попадались. По внешнему состоянию далеко не всегда можно было понять, что произошло внутри.

Если экскурсовод передала известную версию хотя бы приблизительно верно, после этой ссоры Елена потеряет ребенка.

Раньше эта часть истории почти не задерживалась у меня в голове. Я вспоминал царевича и удар в висок. Потом был бездетный Федор и династический тупик. Жена Ивана Ивановича оставалась где-то в начале рассказа, причиной будущего конфликта.

Теперь она спорила за дверью и пыталась объяснить царю, почему сняла покров.

— …сраму…

— Государь, я…

Елена замолчала.

Я занервничал. Ну их к лешему, не буду я стоять безучастным тут. Спасать надо.

А царевич так и не появился. За дверью по-прежнему говорили только Иван Васильевич и Елена.

Раньше я почему-то все ждал сына. Из школьного рассказа лучше всего запомнилась именно его смерть, а из-за картины Репина я мысленно начинал всю трагедию с разбитого виска Ивана Ивановича. Здесь до него дело, возможно, еще даже не дошло.

Елена снова заговорила:

— …пощади… дитя…

Ладони вспотели.

Я представил комнату и тут же себя одернул. Обстановки внутри я не знал. Можно было только предположить, что Елена пытается оправдаться, а царь все хуже принимает ее объяснения. Он ведь отвечал так, будто его раздражает сам факт возражений с ее стороны.

Такое я часто встречал. Лет пять назад на хозяйстве привели молодого жеребца. Хозяин решил приучить его проходить через узкий моечный коридор. Конь боялся и блестящего пола, и воды под ногами. Обычная молодая дурь: дать осмотреться, спокойно провести несколько раз — и через пару дней проблема исчезла бы.

Вот только хозяин торопился. Потянул повод на себя, жеребец уперся. Тогда мужик дернул сильнее.

За минуту оба дошли до того, что хозяин уже орал, а жеребец бил передними ногами по перегородке.

Я велел отпустить повод.

Хозяин посмотрел на меня как на идиота. Ему казалось, что стоит ослабить давление, и жеребец победит. Пока мужик все сильнее тянул, пятьсот с лишним килограммов мышц рвались назад. Пришлось самому взять чомбур и дать коню отступить на пару шагов. Потом я провел его по широкой дуге, и через несколько минут жеребец почти спокойно вошел в тот же коридор.

Он успокоился, когда давление ослабло и появилось место для отступления.

За дверью Елена произнесла длинную фразу. Конец удалось разобрать:

— …твоего сына…

Иван Васильевич ответил на повышенных тонах.

Служилый старательно смотрел в проход, потом потер ладонью подбородок.

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

По ответам Елены уже было понятно, как меняется ссора. Сначала она объяснялась, потом начала оправдываться. Теперь признала вину. Если Ивану Васильевичу требовалось только почтение, этого должно было хватить, но он отвечал все жестче.

Я вспомнил жеребца в моечном проходе и его хозяина. Тот тоже получил желаемое: конь попятился и перестал рваться вперед. Мужик после этого только сильнее натянул повод.

Сравнение с конем, конечно, хромало. Иван Васильевич полностью отвечал за собственные действия. При этом развитие злости было знакомым. Елена спорила — царь сердился сильнее. Она признала вину, а лучше все равно не стало.

За дверью что-то резко стукнуло.

Я напрягся. По силе звук не походил на удар посохом. Возможно, кто-то задел лавку или поставил что-то на стол. Почти сразу заговорила другая женщина. Она произнесла «государыня» или «государева», точнее определить не получилось. Иван Васильевич ответил ей несколькими словами, и женщина замолчала.

Так, значит, внутри находились другие люди. Кто-то видел происходящее и все равно не решался вмешаться.

Причину я понимал. На ферме почти всегда находился человек, который мог схватить хозяина за плечо и сказать: «Хватит, сейчас угробишь животное». После этого случалась ругань, иногда доходило до драки, зато все-таки можно было вмешаться. В государевых покоях за такое движение голову отрубят, наверное.

Кто-то за дверью быстро прошел несколько шагов, после чего снова все замолчали. Нет, все же надо вмешаться. Интуиция говорит, что это правильное решение. А она, интуиция, никогда меня не подводила.