Сосед в очередной раз поправил пояс, потер левый глаз и отвернулся к проходу. Я смотрел прямо перед собой и ждал, стараясь держаться так, как держался знакомый ему Арсений Сухой.

За дверью повысили голоса. Кажется, там ссорились.

Сухого поставили караулить вход, а не подслушивать. Человек у стены тоже сохранял прежнюю позу и смотрел в проход, хотя голову чуть повернул к двери, чтобы лучше слышать, видимо.

Там были женский и мужской голоса. Женщину было разобрать труднее. Сквозь толстую дверь можно было понять едва половину слов, и смысл приходилось собирать по обрывкам. Она оправдывалась, говорила быстро и временами сбивалась. Мужчина отвечал гораздо громче. Один раз он отчетливо произнес «государь», потом заговорил о порядке в доме.

Слово «государь» меня уже не удивило. Я знал, что нахожусь при государевом дворе. Зато Сухой знал голос мужчины за дверью.

Я попытался понять, откуда знаю этот голос, и вспомнил другой коридор. Прежний Арсений стоял у стены среди служилых людей, а мимо шел невысокий бородатый мужчина. Сухой знал, что надо уступить ему дорогу и низко склонить голову. Тогда же я вспомнил имя: Иван Васильевич.

Я едва заметно выдохнул. После Богдана Бельского и государева двора Грозный сам напрашивался. Вот попал, так попал.

Женщина за дверью повысила голос. Прозвучало слово «царевич», потом она назвала Шереметевых. Мужчина резко перебил ее. Через несколько секунд кто-то упомянул Ивана.

И тут я вспомнил Репина. В детстве у картины с Иваном Грозным я что называется «завис». Больше всего меня тогда зацепило лицо царя.

Нас притащили в Третьяковку всем классом. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. До Репина я успел устать и проголодаться. Заодно пришел к твердому убеждению, что взрослые придумали школьные экскурсии для того, чтобы дети учились терпению. Учительница шикала на задний ряд, где кто-то толкался. Экскурсовод терпеливо рассказывала про художников, а я думал о пирожках в буфете.

У картины с Иваном Грозным я сам задержался.

Крови там не так уж и много было. Сильнее всего я запомнил лицо царя. Он уже сделал что-то непоправимое и теперь прижимал сына к себе, хотя исправить случившееся было невозможно.

Когда половина класса перестала шептаться, экскурсовод рассказала историю картины. Тогда я впервые узнал про царевича Ивана Ивановича и его беременную жену Елену Шереметеву. Потом рассказ дошел до ссоры из-за того, что царь счел ее одежду неподобающей. Сын вмешался. Отец вспылил и пустил в ход посох. Экскурсовод сразу оговорилась, что историки спорят, а обстоятельства известны в основном по поздним и иностранным свидетельствам. Нас в двенадцать лет больше занимал сам рассказ.

Название картины я запомнил: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года».

За двадцать с лишним лет я успел забыть половину школьных дат и несколько раз путал год окончания той или иной войны. Зато дату с этой злосчастной экскурсии прекрасно помнил. Никогда бы не подумал, что однажды мысленно поблагодарю ту женщину за добросовестность.

Я осторожно перевел взгляд на дверь. По ощущениям Арсения-тела сейчас как раз осень. Какое-то зловещее совпадение. Неужели за дверью находились Иван Васильевич и женщина из Шереметевых?

Что ж, все же надо напрячься и вспомнить, где именно я нахожусь. Я сосредоточился на пути, знакомом Сухому, и восстановил заснеженный двор с несколькими постройками. Конюшни тоже были знакомы. Сквозь боль я даже название места «вспомнил».

Александровская слобода.

Иван Грозный действительно жил здесь подолгу и отсюда управлял страной. Со слободой было связано много событий.

За дверью продолжали спорить. Иван Васильевич говорил о приличии и чести дома. Елена, если я правильно определил ее по фамилии и положению, отвечала очень тихо. Часть фразы разобрать не удалось, потом она упомянула ребенка.

После этого совпадений стало слишком много.

Я все же заставил себя не торопиться. Репин написал картину через три века после события. Экскурсовод предупреждала о спорности версии. По одной дате в названии картины нельзя было судить о точном времени удара. Я помнил популярную историю со школьной экскурсии. Научной монографии по этому вопросу я сроду не читал, хотя после экскурсии ненадолго увлекся Грозным, почитал немного.

Точного числа прежний Арсений мне «не дал». Я попытался восстановить его обычный распорядок и вспомнить недавний церковный день. Снова заболело, но тщетно.

Современные знания помогли ненамного. Я помнил, что царевич умер в ноябре 1581 года, кажется, через несколько дней после предполагаемого удара. Его смерть серьезно повлияла на наследование престола. После Ивана наследником оставался Федор, затем шла история с Борисом Годуновым и Смутой.

Служилый у стены покосился на меня. Видимо, я слишком явно прислушивался. Я вернул взгляд к проходу и принял обычную стойку Сухого. Для него семейная сцена за дверью, вероятно, была государевым делом.