Ночео выдохнул, и в этом выдохе можно было уловить облегчение. Он кивнул на выход.

— Как думаешь, Клевсин отпустит меня на час? Я бы не прочь снова увидеть Парвин.

Увлечение брата девушкой из Поксана, очевидно, не угасло.

— Он будет занят мной, — заметил Дреневан. Его спина напряглась в предчувствии того, что ему предстояло вынести. — Спроси его, как только он начнёт.

Что-то похожее на искру сочувствия мелькнуло в глазах брата, прежде чем он ушёл. Дреневан последовал за ним, но их пути разошлись у дома, где его ждало наказание.

Чего он хотел? Этот вопрос терзал его сквозь хруст ломаемого Клевсином позвонка и небрежное сращивание костей лекарем, который выполнял приказы в точности так, как было велено. Вопрос преследовал его во время ужина, где Далвия пролила суп на себя, задрожав, когда их локти соприкоснулись. Ответ — не любовь. Это могла быть власть, но даже это звучало отчасти фальшиво.

Часы спустя, свернувшись калачиком на полу своей комнаты, сцепив зубы от боли, он подумал, что, кажется, нашёл ответ.

Было бы неплохо, чтобы тебя понимали.

Придя к этому выводу, он сделал глубокую затяжку самокрутки с блейзлифом и отпил ещё немного украденного вина.

Сон после этого пришёл легко.

7 Знамения

Чей это был сон? В чью жизнь она вошла на несколько горьких часов?

Сарай открыла глаза, встретившись с темнотой и отголосками криков человека, которого резали на полу склада. Имена, лица — всё это ускользало от неё, но боль в груди была до ужаса реальной.

Потирая ноющую грудину, она села и замерла, почувствовав холодный камень под ладонями. Плитка? Бра один за другим вспыхнули по периметру бального зала, и она всё поняла. Эти стены, этот удар холодной плитки о скулы — всё это было неизгладимо. Однако паника была лишь приглушённым эхом, а разум — слишком тяжёлым, чтобы кричать.

Порыв ветра распахнул незапертую дверь на балкон, ударив её о какой-то предмет, лежащий на скатерти на полу. Этот «предмет» дёрнулся с мучительным стоном, и она поняла ещё до того, как подошла: узнала тёмные пятна, расплывающиеся по полу, ещё до того, как склонилась над тяжелораненой девушкой в бальном зале на вершине Башни Сидран.

Её прошлая версия смотрела на неё в ответ, ловя ртом воздух кровоточащими губами. Рваная рана рассекала лицо горизонтально над ртом, уходя за уши. Работа Туллуса. Волосы были опалены молнией, куски прилипли к скальпу. Карие глаза, не золотые. Слишком юная, чтобы знать такое.

Горло Сарай сжалось.

— Это не по-настоящему, — прошептала она. — Мы больше не там.

— Разве? — Голос, захлёбывающийся в крови.

— Нет, я обещаю…

— А что, если ты ошибаешься? — Её юная копия резко села, пронзая её белесыми, как молоко, глазами. Голос исказился в хриплое шипение, багряная нить слюны скользнула из ран. — Что, если мы никогда не покидали Башню Сидран? Что, если всё это время мы только и делали, что кричали во сне?

Паника ударила Сарай, как нож, когда кровь закапала с губ её юной копии.

Дрожа, она отшатнулась, когда девушка потянулась к ней, и похолодела, увидев, как та преследует её с нечеловеческой скоростью. Ветер снова распахнул балконную дверь, и Сарай выскочила наружу, захлопнув её за собой. Она застыла, когда дверь просто исчезла, а её руки сомкнулись на пустоте.

Это не может быть правдой. Паника сдавила грудь, когда ущипнуть себя оказалось бесполезно. Почему я здесь?

Она замерла, услышав шаги позади. Медленно обернувшись, она знала, что увидит, ещё до того, как в углу зрения появились белые с серебром одежды. Слишком широкая ухмылка рассекла его лицо, словно шрам.

— Какая жалость, — гниль выедала куски из щёк Аэлиуса. — Возмездие последовало по твоим следам. Боги проговорили и призвали нас к концу. Само небо будет смеяться.

Она попятилась, когда он двинулся вперёд, но перила балкона оказались слишком твёрдыми, а ветер — слишком нетерпеливым, чтобы завывать мимо её падающего тела.

Что, если мы никогда не покидали Башню Сидран? Ещё шаг. Что, если мы всё это время были здесь?

Она закричала.

— Сарай. Посмотри на меня. — Руки обхватили её лицо. — Открой глаза. Я держу тебя.

Реальность вернулась в грязном потоке. Она проснулась от собственных судорожных вдохов, последняя нота крика всё ещё висела в воздухе. Сев в кровати, она издала рваный звук, увидев над собой мрачное лицо Кадры.

— Дыши… — Он осёкся, когда она крепко обняла его.

— Проклятье, у меня никогда не было таких кошмаров, — пробормотала она, уткнувшись в его влажную от пота кожу. — Прости, что напугала тебя.

— Тебе никогда не нужно извиняться. — С бровями, изрезанными тревогой, он держал её, пока её пульс замедлял свой бешеный барабанный бой, отказываясь выпускать из постели, пока она сама не настояла, что всё в порядке.

Она рассказала то, что помнила из сна, пока они купались и завтракали тем, что Като оставил на столе Кадры.