Наследница наконец прибыла в Зенаиду.

ГЛАВА 12

Одра вытянула шею, вглядываясь в длинную полосу пляжа, но та была пуста — если не считать дерева, застывшего в вечной ледяной агонии, и его воронов.

Она вздрогнула: таинственная фигура просто не могла никуда исчезнуть за то мгновение, пока она отводила взгляд.

Наверное, так было даже лучше, ведь она упустила что-то важное.

Повернувшись обратно к помосту, она подалась вперед, чтобы расслышать выступающего.

Погодите-ка.

Одра узнала его — того мужчину из трактира, лорда Хари.

Ярость закипела в ее жилах, почти согревая на пронизывающем ветру. Если здесь он, то, возможно, и Вренн где-то поблизости.

Она не могла позволить гневу взять верх. Одра глубоко вдохнула, силясь успокоиться. Заставив себя сосредоточиться, она вслушалась в голос лорда.

— Если вы сделаете хотя бы один несанкционированный шаг в сторону озера за вашей спиной, живущие в этих водах сирены сочтут вас перебежчиками. Побег от присяги вашей королеве — это акт государственной измены, караемый смертью. Вам лучше надеяться, что холод прикончит вас раньше.

Присяги? «Вашей» королеве? Что же она упустила? Еще две недели назад в их стране был король — человеческий король. Хотя и тот мизер «верности», что она испытывала к монархии, испарился в тот самый момент, когда этот самый король санкционировал похищение и изгнание сотен своих подданных. С какой стати кому-то из них считать эту королеву своей?

— Здесь нет времени на адаптацию или высказывание претензий. Более того, обсуждение жизней, которые вы оставили позади, не будет терпеться. Ваше прошлое мертво. Считайте сегодняшний день своим именины, первым днем остатка вашей жизни… — Лорд Хари склонил голову набок и умолк на секунду. — Ах, прошу приветствовать Хор Эха.

— Хор чего? — пробормотал Каллум позади Одры.

Одра дрожащим пальцем указала на извилистую дорогу.

— Кажется… их.

Парад жриц спустился к самому пляжу. Солдаты двинулись следом, фланкируя3 их по мере приближения. Их тела укрывали струящиеся золотые одеяния. Кремовые, полупрозрачные вуали скрывали нижние половины их лиц; выше вуалей были видны глаза, сиявшие ослепительно-белым светом, словно изнутри их освещал лунный свет.

Теперь стало понятно, почему та жрица, что пожаловала к ним в трактир, прятала глаза — увидь кто-нибудь, как они люминесцируют даже средь бела дня, ситуация обернулась бы куда большим хаосом.

Солдаты и местные жители почтительно склоняли головы, шепча молитвы, пока закутанные жрицы из Хора Эха шествовали мимо, а шлейфы их одеяний оставляли узоры на грязи.

Жрица впереди замерла прямо перед галечным берегом.

Лорд Хари почтительно склонил перед ними голову, прежде чем снова вернуться к своему свитку. — Вы должны забыть свое прошлое, своих друзей, свою семью. Те, кто стоит рядом с вами, отныне — ваши братья и сестры. Ваши родители. Ваши дети.

При слове «дети» Маргарита, стоявшая вместе со своей сестрой Камилль чуть дальше по пляжу, словно вырвалась из вялого ступора, в котором пребывала последние несколько дней. Женщина рухнула на колени, испуская горестный вопль. Ее руки заскребли по гальке, загребая камни и прижимая их к груди — так, словно стоило ей заполнить пустые руки хоть чем-то, как боль от этой пустоты наконец утихнет.

Выражение стоического лица лорда Хари не дрогнуло, когда он стал искать источник шума.

Камилль опустилась на колени рядом с сестрой, пытаясь заслонить ее от посторонних глаз и умоляя замолчать, перестать. Она запела отрывки песен, которые еще тем утром помогали унять ее крики.

Но для Маргариты всё это было уже слишком; она была безутешна.

Один из солдат — того самого, которого Одра помнила по их кораблю — шагнул вперед и тихонько что-то шепнул на ухо лорду Хари. Грудь лорда вздымалась от размеренного дыхания, брови сошлись на переносице, а взгляд ни на секунду не отрывался от Маргариты. Наконец его выражение лица изменилось, и желудок Одры сжался от дурного предчувствия, когда она узнала этот взгляд. Она уже видела его прежде.

Жалость.

Он был соучастником того самого преступления, из-за которого Маргарита лишилась рассудка и теперь в исступлении кричала от боли на чужом пляже в чужой земле — и он смел ее жалеть? Точно так же, как он жалел Одру, ее отца и их гостей, когда ворвался в трактир и потребовал отказаться от своей свободы. Зная, что если их выберут, то им придется пожертвовать куда большим — своими семьями, своей родиной. Или, может быть, Одра слишком высокого мнения об этом лорде? Может, он не чувствовал ничего из этого — и просто жалел их за убогое стечение обстоятельств, из-за которого им посчастливилось родиться людьми?