Все корабли боевой группы Лориана развернулись вместе с ним: более дюжины крупных кораблей, полсотни фрегатов. Я видел их только как маленькие огоньки, танцующие над колодцем.

У кораблей Латарры не было настоящих деймонов — по крайней мере, я так думаю — но их выстрелы определялись не только человеческим интеллектом.

Атака Дору была быстрой, но свет еще быстрее, и ракеты не были защищены щитами.

Как будто налетел ветер с небес и унес прочь весь этот дождь стрел.

«Это в последний раз, Адриан», — донеслись отрывистые слова доброго командира. «В последний раз».

«Я понимаю», — ответил я. «Мне очень жаль, Лориан».

«Оставь это!» — сказал он. «Нужно выиграть битву».

Битву против Империи.

До этого момента я сражался только с Капеллой и не испытывал ни угрызений совести, ни сожалений по поводу смерти Кедрона и его фанатичных сообщников, этих жрецов, не поклонявшихся ни одному богу.

Но сражаться с Империей, народ которой был моим народом на протяжении всей моей первой и второй жизней? Я все еще был тем мальчишкой, который носился по залам Обители Дьявола, играя в Сайруса Золотого, Кассиана Пауэрса и Симеона Красного. Я уже брал в руки оружие против Империи во время моего первого похода на Воргоссос, и боль от этого, тупая и ноющая, осталась в памяти.

«Три минуты до контакта», — подал голос пилот. «Рой сократился до 73% от первоначального объема».

Второй пилот продолжил: «Двенадцать минут двадцать семь секунд до готовности к варпу».

«Пилот», — произнес я, ссутулив плечи. «Цель — «Брадаманте». Подготовь оружие Архонтов».

Я тогда почти не представлял, какие ужасы таятся в нашем арсенале, и не знал, каким оружием пользоваться. Но пилот знал их все, потому что был зачат в подземельях Воргоссоса, в ночи под этим отвратительным миром. И он связал себя обязательством служить мне и делу освобождения человечества от сьельсинов и их черных богов.

И из всего оружия в темном трюме «Демиурга», из всех архонтиков в его арсенале, пилот выбрал «Артемизион». В отличие от своего сородича «Альбедо», он был бездумным — неповоротливым, безмозглым чудовищем из металла и стекла. Механизм ужаса, извергнутый из пусковых труб великого корабля. Неподготовленному глазу он показался бы антикварным телескопом длиной в милю — или колчаном, наполненным стрелами для лука самого Ориона.

Колчаном с двенадцатью стрелами.

«Дай мне Дору», — сказал я.

«Соединяю», — известил пилот.

Призрак Дору не появился. Очевидно, этого человека не было у голографа.

«Дору», — сказал я, обращаясь к пустому пространству, а серебристые рыбки следовали за мной. Я засунул большие пальцы в пояс, выпрямил плечи. «Это ваш последний шанс. Отмените нападение. Позвольте мне уйти отсюда с миром, и я пощажу вашу жизнь».

Барон Анариаса появился в поле зрения, призрачное изображение потеряло равновесие, когда он споткнулся, входя в зону действия датчиков голографа. «Это доказывает, — прошипел он, — что ты на стороне латарранцев!»

«Подумайте о своих людях, стратиг», — воззвал я. «Вы готовы позволить им умереть за эту веру?»

Глаза Дору были тверды, как камень. «Я должен был убить тебя в тот день, когда встретил».

«Что?» — спросил я, провоцируя его. «Снова? Вы могли бы убить меня тысячу раз, и тысячу раз я бы все равно продолжал преследовать вас. Вы что, не понимаете? Вы не можете убить меня, Дору. Никто из вас не может. Пока моя задача не выполнена».

«Твоя задача?»

«Я остановлю сьельсинов и положу конец войне...», — сообщил я. «И когда закончу, я покажу галактике ваше истинное лицо. Ваше. Капеллы. У меня есть машина Кедрона. Я использую ее, чтобы разрушить основы вашего мира, и построю на его руинах мир лучший».

Я сделал паузу, дав мужчине последний шанс ответить.

Когда он ничего не ответил, я повторил его прежний жест, произнеся просто: «Прощайте, Статиг».

Затем повернулся к пилоту и долго смотрел в его четыре глаза.

«Огонь по готовности», — произнес я.

В пустоте снаружи «Артемизион» выстрелил, выпустив одну из двенадцати стрел.

Только одну.

Одной было достаточно.

Ведь стрелы этого злого, божественного лука были не просто стрелами. Неподготовленному глазу казалось, что болт из полированной бронзы пересек пустоту между «Демиургом» и «Брадаманте» за секунды, растворяясь по пути.

Реальность была гораздо, гораздо страшнее.

Позже пилот объяснил мне это, сбивчиво, как всегда, прерывая сам себя. Механизмы, из которых были изготовлены стрелы «Артемизиона», не растворялись. Они сворачивались, складывались через высшие измерения пространства, перекрывая друг друга, пока все, что оставалось в нашей простой реальности, - это шов свернутого пространства, бесконечной гравитации. Результатом была линейная сингулярность, складка в самой ткани пространства, не бесконечно массивная, но бесконечно плотная.

Луч, не света, а скорее видимой тьмы, поразил «Брадаманте», прошел сквозь его щиты, корпус, надстройку. Никто не мог его остановить. Ничто не могло его остановить.

Ничто никогда не смогло бы.