Лицо Дору выдало его. На нем не было ни тени удивления. Ни угрызений совести.

«Так вы знали», — сказал я. «Вы знали, и у вас хватило наглости стоять здесь и обвинять меня в...»

«Замолчи, тварь!» Дору презрительно усмехнулся.

«Не перебивайте меня, Стратиг!» — взревел я, надвигаясь на голограмму. Я держал свой гнев, как раскаленный прут, и размахивал им. «Вы не в том положении, чтобы угрожать мне. Не в том положении, чтобы выдвигать требования...»

Я бы дал ему только один шанс.

Не ради него. Ради людей, которые служили под его началом. Хороших и честных людей, людей без политики, без коварства. Людей, единственным преступлением которых было то, что их направили служить на борту «Брадаманте».

Один шанс.

«Скажите, что я неправ», — сказал я. «Скажите, что вы не знали».

«Ты смеешь судить меня?» — прорычал барон Анариаса. «Ты даже не человек».

«Вы действительно так думаете? — спросил я. «Вы считаете своего императора дураком?»

Дору сдвинул брови. «Моего императора? Разве он не твой?»

«Я больше не служу никому, кроме человечества, Стратиг. Вильгельм знает это — и Вильгельм не дурак. Если бы он считал меня угрозой для себя или своего королевства, он бы сам убил меня — и давным-давно!»

Барон Анариаса нахмурился, перевел внимание на что-то за пределами кадра и отдал приказ, который его голограмма не смогла уловить. Когда его глаза снова обратились ко мне, они были похожи на два осколка кремня. «Я не служу императору, гомункул», — сказал он, и в его словах я снова почувствовал присутствие Левиафана.

«Кому же тогда?» — спросил я, чувствуя беспокойство солдат вокруг меня. Люди Эдуарда были людьми АПСИДЫ, людьми императора, и ничьими другими.

Хотя я и проживу десять тысяч лет, я никогда не забуду его ответ. Оганнес Дору, с бронзовым лицом, черными волосами и черными глазами, посмотрел на меня и сказал только: «Государству».

У меня вырвался глухой, лающий смешок. «Государству», — повторил я и снова, уже тише: «Государству, действительно... Я начинаю понимать, почему вас вытащили из холодильной камеры, лорд Дору». Я почувствовал в нем нечто, чего не мог увидеть, почувствовал, что здесь был один из горгулий, стражей на стенах.

Дору был одним из тайных повелителей Империи, одной из ее глубоких, первородных движущих сил.

Эта сила пыталась двигать мной, и я сломал ее.

«Скажите мне, что вы не знали, что такое Капелла», — повторил я.

Дору ничего не ответил.

«Они принесли с собой деймона, которого сами создали!» — крикнул я. «Живую машину!»

«Ты хоть представляешь, как глупо это звучит?» — сказал Дуро. «Ты действительно думаешь, что мы могли бы сражаться с экстрасоларианцами без них? Защищать нашу цивилизацию без них?»

Он не стал это отрицать.

Я склонил голову. «И у вас хватает наглости относиться ко мне как к врагу государства».

«Это единственное различие, которое имеет значение», — сказал Оганнес Дору, подняв палец. «Различие между врагом и другом».

«И машины Капеллы — ваши друзья, да?»

«Они наши рабы», — возразил Дору. «Ты же не думал, что Хор Капеллы предназначен для пения гимнов, правда?»

Мои мысли вернулись к тому дню в Великом Святилище, во время императорского совета, когда тень Ушары, которая была во мне, распознала поклонение ее сестрам и братьям в кровавом жертвоприношении литании — и в иконе Трехликой Судьбы.

Действительно, государство. Я знал, кому служил Дору, даже если он сам этого не знал.

«Отдай «Демиург», Марло», — обратился барон Анариаса.

Я громко рассмеялся. «Я же сказал вам, — ответил я, — вы не в том положении, чтобы выдвигать требования. У меня есть оружие Архонтов».

«Твои щиты повреждены, — возразил Дору. «Кедрон добился успеха, хотя это и стоило ему жизни».

«Тогда зачем тратить время на разговоры?» — ответил я. «Если вы верите, что можете нас обезвредить, наносите удар».

«Я хочу, чтобы этот корабль не пострадал, — сказал Дору, — и поэтому готов сделать тебе предложение: отключи двигатели. Остановись, и я предоставлю тебе и всем твоим людям безопасный проход из человеческого космоса. Но покинь Империю, покинь всю галактику. Убегай». К концу этой череды потенциальных унижений он уже улыбался. «Но убегай подальше, потому что если мы когда-нибудь снова услышим о тебе хоть малейший намек, мы будем охотиться за тобой хоть до самого края космоса».

Они пытались убить мою дочь...

Я сжал кулаки, посмотрел сначала на голограмму Дору, потом на пилота, сидящего на черном троне, на безликие лица людей из АПСИДЫ, приставленных следить за пилотом и мостиком. «Это не предложение», — ответил я. «Я сделаю вам предложение такого же рода: уходите отсюда, здесь и сейчас, и я не убью вас».

Улыбка Оганнеса Дору расширилась. «Прощай, Гомункул».

Его изображение исчезло.

На мостике раздался сигнал тревоги — не громкий трезвон, а более высокий, пронзительный.