Чем я был по сравнению с существом такого масштаба?

Просто человеком.

Но мы их братья и сестры. Та же воля, которая зажгла ее душу до начала времени, зачала меня, те же дары, которые он уронил из рук, были моими, и я взял их, как взял меч своего отца в тот момент, чтобы выпотрошить сами звезды, крича свой вызов!

«Пришел твой конец!»

Ее ярость обрушилась на меня, как удар молнии, ее воля была подобна звездному железу, и даже лед под моими ногами раскололся, в то время как женщина, преломленная в небе, не шелохнулась, но стояла надо мной, судя.

Этот удар должен был раздавить меня и залить кровью мой костюм, но подо мной сломался всего лишь корабль-мир. Я не съежился, не убежал и не опустил клинок. Как и тогда на полях Дейры, я двигался, скользя боком сквозь время, невредимый.

«Создателю Пустоты» требовалось время для правильной калибровки. Без этой калибровки он не сможет уничтожить все в радиусе воздействия. Ни один кварк, ни один лептон, ни один фотон не ускользнет от его прикосновения, когда он правильно настроен, не оставит ничего — абсолютно ничего — на своем пути. Даже сейчас эта мысль заставляет меня дрожать. Подумать только, как чудом я сам избежал подобной участи.

Я должен был выиграть время, выстоять, выдержать.

Именно поэтому я пришел на Дхаран-Тун, именно поэтому я оставил Кассандру на шаттле.

Я не повторю ошибку, которую совершил на Дану.

На этот раз я одержу победу — и умру.

Ol blansga im.

Позволь мне овладеть тобой.

Ol arpaga im.

Позволь мне взять тебя.

—amizpaga im.

—соединиться с тобой.

«Нет!»

Она бросилась на меня. Каждая ее часть. Каждая грань. Каждый разрозненный образ. Ушара, Ушара и Ушара окружили меня, каждая скользя в воздухе без движения, раскинув белые руки. Адриан, Адриан и Адриан ответили ей, моя воля разбилась на куски во времени. Она вцепилась в меня, как десять тысяч фурий, вырвавшихся из последнего ада, и десять тысяч раз я отвечал ей, проносясь сквозь время, растягивая волю все дальше и дальше — шире и шире — в безграничном настоящем. Если бы какой-нибудь наблюдатель стоял там, на льду, он бы увидел — что бы он увидел? Размытое пятно бесчисленных рук, повернутых лиц, моего меча, сверкающего, прожигающего пустоту, как остаточные изображения какой-то обжигающей вспышки.

Когда машины сражались друг с другом, весь их конфликт произошел в одно мгновение, бесчисленные представители их воображаемой расы были убиты с обеих сторон в тот первый и последний миг войны. Так было и тогда. Сколько раз она, должно быть, убивала меня? Разрывала на части, как сделала с несчастным Музугарой и его соратниками в Пантеоне Вайарту на Сабрате?

Бесконечное количество раз, и это было большее бесконечное количество, чем те, в которых я выжил.

Но я выжил, и она отступила, фигуры парили, кружились, мерцали, как нестабильная голограмма, ее гибкая фигура принимала то одну позу, то другую.

Она снова приблизилась, и ее приход походил на прилив моря, когда прорвана дамба, на потоп, уничтожающий мир. Тем не менее, я ответил ей, подняв меч, символ человеческого неповиновения — не самого неповиновения. Ни один клинок не мог сразить эту дьяволицу, ни одно смертное оружие не могло ранить ее. Ее плоть была воздухом и огнем, а не водой и мокрой глиной.

Но я мог ей противостоять.

Силы, данной мне Абсолютом, было достаточно, чтобы сделать выбор, помешать ей сделать выбор, и поэтому я боролся с ней в уме. Только моя воля помешала ей уничтожить меня.

Я поскользнулся, и рука, твердая как железо, схватила меня за лодыжку, бесцеремонно подняла в воздух и швырнула на снег. Удар мог положить конец моей жизни или заставить мой костюм уплотниться и спасти мое тело от травм. Но я также перенесся сквозь время и по-кошачьи приземлился на ноги.

«Ушара!» — зарычал я.

Она стояла на льду. Ее глаза были полностью черными, без белков. Только радужки горели желтым пламенем. Ее красота превратилась в ужас, а развевающиеся волосы вяло закрывали лицо. В тот момент мне показалось, что я вижу ее насквозь, как в ту ночь в Фанамхаре. Какой бы прекрасной ни была ее форма, каким бы чудесным ни было ее начало, она превратилась в ползучий кошмар.

Я почувствовал ее ненависть ко мне — и ко всему живому — как нечто внешнее, как огонь, поглощающий мир. Я закричал от жара и упал на колени, грудь вздымалась, мышцы напряглись. Она ненавидела, ненавидела с такой яростью, которую я едва мог вынести, ненавистью, способной затмить звезды и вскипятить саму пену космоса. Это жгло! Жгло! Жгло меня! Эта всепоглощающая ненависть, это отвращение ко всему, что было и будет.

Она уничтожила бы меня. Пламя в ней было подобно огню творения, подобно свету самого Создателя Пустоты. Я знал, что она могла убить меня бесконечным количеством способов. Разорвать мою плоть на куски или превратить мои кости в прах. Она могла бы раздавить меня, пронзить молнией или сварить в моей броне.