Я чувствовал, что должен что-то сказать, что-то значимое, что-то такое, что запомнится надолго. Вот тот, кто их запомнит. Старик, который всю оставшуюся жизнь будет рассказывать, что он был одним из последних, кто видел Полусмертного живым.

«Я видел его однажды», — говорил бы старый Арго. «Только однажды... всего на мгновение. Полусмертного, самого Адриана Марло. Он остался, остался на планете, отослал всех нас... даже свою дочку».

Он никогда не поймет, что я сделал, как я закончил войну тогда и там, в его мире из всех миров. Неизвестном, заснеженном Дану. Никто не поймет. Будут вопросы. Истории. Фантазии. Дикие рассказы и меланхолия. Почему Марло, который пережил столько сражений, столько ужасов, остался, чтобы умереть в этом умирающем мире?

Арго смотрел в точку в трех шагах слева от меня. «Милорд?»

Что я мог сказать?

Итак, мы приступили к организации эвакуации поселения. Дануанцы вышли из своих смигелей. Мужчины и женщины, очень молодые и очень старые, целые семьи — почти все с одинаковыми огненно-рыжими волосами. На Дану — как мне позже рассказали — считалось, что рыжие волосы — признак незаконнорожденности. Что каждый из них происходил, всего лишь в десятом или двенадцатом поколении, от самого королевского дома. Рыжие волосы, как учат нас маги, — это рецессивный признак, который теряется при смешении с другой кровью. Но не на Дану, где рыжеволосые почти всегда передают свой цвет волос своим детям.

Другие местные жители считали это противоестественным и сторонились их.

Они были изгоями.

Хлыст никогда не говорил об этом. Ни разу. Никогда.

Неудивительно, что он ненавидел палатинскую касту. Они буквально сделали его тем, кем он был, и он всю жизнь расплачивался за это. Именно из-за его сходства с Красным Императором его продали на баржу удовольствий, которая в конечном итоге привела его в Эмеш.

Я видел его тень в каждом лице, мимо которого проходил.

Я спустился в смигели с частью людей Холдена, крича людям, чтобы они уходили. Были те, кто сопротивлялся, укрывшись во внутренних помещениях.

«Должны ли мы их вытащить, милорд?» — спросил один из моих людей.

Я уставился на ржавую сталь двери, все еще держа кулак поднятым, по которой стучал в течение нескольких минут. Наконец я отвернулся и покачал головой. «Если мы будем их заставлять, это только вызовет панику», — ответил я. «Оставьте их. Мы не можем спасти всех».

«Но...» — замялся мужчина. «Милорд?»

«Если вы начнете с того, что будете вышибать двери, — сказал я, глядя на бедолагу — честного, обычного человека из оборонного флота Сабраты, оказавшегося в западне вместе со мной по стечению обстоятельств, унесенного так далеко от своего пустынного дома, — вы закончите тем, что будете стрелять в людей». Мужчина колебался. Я прошел мимо него. «Оставьте их, солдат».

Кто-то кричал о защите глаз — почти все местные жители носили очки, тяжелые сварочные очки, которые Арго не удосужился надеть, или же очки для защиты от снега с прорезями, похожие на те, что носили сьельсины, когда им приходилось выходить под свет солнц.

Глаза...

Я чувствовал на себе их взгляды, похожие на далекие языки пламени. Они были близко. Они наблюдали.

«Еще не время...» — прошептал я. «Не сейчас...»

Я остановился у доски объявлений, установленной в коридоре. На ней висели распечатки, уведомления и отчеты для жителей Дану. В одном углу была прикреплена молитвенная карточка с изображением иконы Элеос — Милосердия — с распростертыми руками и сочащейся грудью, наполовину скрытой пожелтевшим напоминанием о датах прибытия воздушных кораблей, сроках, которые должны были соблюдать вододобытчики.

Я остановился, завороженный чем-то, наполовину заклеенным объявлением, напоминающим жителям о необходимости проверить герметичность и изоляцию водопровода.

Это был детский рисунок, ярко раскрашенный, грубо выполненный, почти глупый — но искренний. Правдивый.

Я узнал черные доспехи, белые лица, рога — и поднял объявление, чтобы лучше разглядеть то, что мой коллега-художник оставил там для всеобщего обозрения.

На смятом листке были нарисованы сьельсины — четыре или пять — со страшными рогами и изогнутыми саблями, красными, как кровь. Они были такими странно квадратными, сдавленными плохим чувством пропорций маленького художника — что почти заставили меня улыбнуться — но в них был ужас, непохожий на ужас любого голограммного изображения. Ни одна такая маленькая рука не должна знать о таких существах... не должна знать о них. Но мое внимание привлекли не сьельсины.

Напротив них стояла одинокая фигура — тоже одетая в черное. Она держала над головой сверкающий меч — глубокого синего цвета на пожелтевшем листе. За ней стояли грубые фигуры мужчин и женщин — все с рыжими волосами. Несомненно, какая-то мать прикрепила его там. Не было ни подписи, ни названия, ни слов. Только это грубое изображение... оставленное там, чтобы я его увидел.

Глаза героя были зеленые.

Все сомнения, которые еще оставались во мне, испарились, превратились в пар, в дым жертвоприношения. Всесожжение.