Она сделала последнюю затяжку, уронила сигарету на землю и растоптала. Вкус ей был противен, но эта привычная горечь почему-то казалась уместной. За последние сутки с небольшим она выкурила полпачки; это помогало ей успокаиваться, но одновременно убеждало: когда она закончит то, что должна сделать, вернуться к этой зависимости по-настоящему уже не получится.

Когда она вошла обратно на бойню, это было словно шагнуть в другой мир. Может, в один из тех постапокалиптических миров, что сейчас так популярны по телевизору. В какой-то момент в прошлом офисную часть скотобойни снесли и увезли по кускам; на дальнем краю поля виднелись обломки бетона и ржавого железа, почти поглощённые густой, упрямой зеленью. Остался лишь большой бетонный прямоугольник, где и происходил забой. На полу тянулись пятна, все – к ржавым металлическим решёткам в полу. Даже в своём нынешнем состоянии Даниэль не могла представить, что за вещи проходили сквозь эти решётки, просеиваясь вниз.

Она пересекла то, что про себя называла «убойным полом», и направилась в одну из двух больших камер в глубине здания. От убойного пола их отделяла лишь невысокая перегородка, так что получались отдельные помещения с лёгким выходом на площадку.

Внутри этой комнаты Эйден Файн висел, удерживаемый за поднятые руки верёвкой, которая была закреплена на металлической направляющей под потолком. Даниэль предположила, что когда-то эти рельсы и верёвки использовали, чтобы привязывать свиней и медленно подводить их к смерти. Теперь же они удерживали на месте её отца. Руки у него были подняты почти строго вертикально, верёвка туго стягивала запястья.

– Даниэль, – сказал он. – Пожалуйста… подумай. Тебе не обязательно это делать. – Голос у него был надсадный и сухой. По крайней мере, он уже не плакал. Господи, как же она ненавидела его плач – там, когда они пересекали границу Техаса: рыдания из багажника пробивались даже сквозь её громкую музыку.

– Опять это? – спросила она. Она села на низкую стопку старых деревянных поддонов, сваленных в дальнем углу. Посмотрела на отца, осознала, что сделала это с ним она, и задумалась, в какого чудовища превращается.

– Даниэль, я…

– Ты что?

– Прости.

Она подошла ближе и заглянула ему в глаза. Ему было больно – из-за того, как руки тянули вверх, – и он явно был измотан. Ступни твёрдо стояли на полу, но угол, в который его заставляли выворачивать плечи, наверняка делал всё тело адски ломким.

– За что прости? – спросила Даниэль.

Он будто задумался. Она успела подумать, не решается ли он наконец признаться во всех своих преступлениях. Но в конце концов он не сказал ничего. Даниэль нахмурилась, кивнула и прошла к стене, где у неё стоял маленький пластиковый пакет из супермаркета. Внутри были бутылки воды и крекеры. Она открутила крышку у одной бутылки и подошла к нему.

– Открой, – сказала она.

Он прищурился, и на миг ей показалось, что в его взгляде мелькнул гнев. Но тот быстро сменился какой-то глухой, бессильной покорностью, и он раскрыл рот – впервые за более чем сутки, чтобы глотнуть воды.

Она медленно лила ему в рот, а он жадно глотал. Она продолжала, пока он не начал захлёбываться и кашлять. Закончив, Даниэль закрутила крышку и вернулась на свою стопку поддонов.

– Чего ты хочешь? – спросил Эйден. – Я не знаю, что ты, по-твоему, я сделал, но…

– Давай не будем прикидываться дурочкой, пап. Ты к этому давно шёл. Я знаю, тебе сердце рвёт оттого, что я больше не та восьмилетняя девчонка, которую можно запугать и помыкать. Наверное, больно понимать, что ты больше не можешь нависать надо мной. Господи… да я бы всё отдала, чтобы тогда иметь возможность сделать с тобой это…

– Это из-за твоей матери? – в его голосе прозвучало почти удивление, и от этого Даниэль взбесилась ещё сильнее.

– Отчасти. В основном. Мы знаем, пап. Мы видели дневник.

– Какой дневник?

Даниэль медленно поднялась со своего сиденья из поддонов, подошла к нему и со всей силы влепила пощёчину. Его тело качнуло от удара, верёвка и балка над головой жалобно скрипнули.

– Попробуй ещё раз, – сказала она.

Эйден Файн оглядел пустую комнату, ошарашенный, и явно пытался придумать какую-нибудь чушь, чтобы её успокоить.

– Не утруждайся, – сказала она. – Мне нужна правда. Дневник у нас, и мы его прочли. Мы знаем, пап. Мы знаем всё.

Она смотрела, как его глаза пытаются сфокусироваться на её лице. Она видела, как в нём одна за другой вспыхивают эмоции – от злости к страху, от страха к обиде. В конце концов он выбрал беспомощность.

– Пожалуйста, Даниэль. Подумай хорошенько.

– Я уже подумала, – сказала она, отворачиваясь. – Может, даже слишком хорошо.

Она вернулась к пластиковому пакету и достала ещё две вещи: чистую тряпку из мастерской и мамин дневник. Положила дневник на стопку поддонов и понесла тряпку к отцу. Медленно прижала её к его рту и туго вдавила. Выбрав слабину, завязала сзади на затылке, получился грубый, но действенный кляп.

Потом она вернулась к поддонам, села и раскрыла дневник.