Мысленно плюнул в сторону “ивы” и с удивлением заметил, как обрубки ветвей дерева-монстра, словно испуганно, дёрнулись в сторону, будто стараясь уклониться от невидимого удара. Ничего себе! Это что же, я теперь и так умею? Повторил эксперимент ещё несколько раз, стараясь вложить в мысленный плевок ту же насмешливую интонацию, но подобного эффекта больше не достиг. Возможно, мне показалось и в первый раз? Или же виновата усталость чудовища, истощённого за день?

Хотелось остаться на поляне и продолжить урок астральной магии, отрабатывая новые, пока ещё не до конца понятные приёмы, но солнце неумолимо клонилось к горизонту. Сумрак между стволами густел, и я прекрасно понимал: ночь в этом лесу — это нечто иное, чем день. С приходом тьмы просыпаются твари, которым даже цзянши и хищная ива покажутся безобидной детской страшилкой. И потому надо было искать хоть какое-то укрытие.

Покинув проклятую «классную комнату» с деревом-монстром, направился на поиски убежища. Повезло — почти на самом закате удалось отыскать скальный выступ, который, словно огромный каменный палец, поднимался из земли на десяток метров. На его вершине имелась относительно ровная площадка, достаточно широкая, чтобы устроить лежанку.

Прежде чем забраться наверх, тщательно осмотрел всё вокруг: и саму скалу, и подступы к ней. Вглядывался в тени, прислушивался к шуму леса, проверял землю на наличие следов и магических эманаций. Лишь убедившись в полной безопасности, начал карабкаться вверх по отвесной стене, цепляясь пальцами и ногами за трещины.

Лесные великаны, окружавшие выступ, поднимались так высоко, что даже десятиметровая скала казалась ничтожным камушком у подножия исполина. Но именно это было мне на руку: укрытие останется незаметным для чужих глаз, пока враг не подойдёт вплотную не более чем шагов на тридцать.

На вершине, нагретой за день солнечными лучами, я устроился как мог удобнее, достал из сумки еду и быстро перекусил. Жевал машинально, не чувствуя вкуса, лишь давая телу необходимое топливо.

Моё новое тело, несмотря на целый день, проведённый в яростной схватке с хищной ивой, оставалось полным сил. Алхимия и тренировки Бин Жоу делали мышцы выносливыми, но разум требовал отдыха. Мысли ворочались всё медленнее, словно тугие жернова, залипавшие на каждом обороте.

Перед тем как уснуть, я обхватил ладонями древко гуаньдао, позволив его тяжести вернуть ощущение устойчивости и какого-то странного спокойствия.

Вокруг скалы сгущалась тьма, с каждым мгновением лес становился всё тише, и в этой тишине рождалось тревожное ощущение, будто ночь прислушивается ко мне.

И всё же я приказал самому себе твёрдо, без тени сомнений:

“Хочу увидеть сон о прошлом Бин Жоу! О тренировках голема.”

В этот раз сон пришёл рывком. «Я» ощутил себя стоящим в центре просторного глинобитного манежа под открытым небом. Высокие стены, уходящие в багровеющее от заката небо. Под ногами была каменистая утоптанная земля, местами пропитанная кровью до цвета ржавчины. В руках во многом знакомое уже мне лично оружие. Длинная тяжёлая алебарда с широким изогнутым лезвием, холодным и отполированным до зеркального блеска. Её древко, тёмное и маслянистое на ощупь, идеально ложилось в ладонь, словно продолжение руки. Гуаньдао. Более лёгкое чем у меня сейчас, но такое же по форме и длине, оно ощущалось, как что-то очень родное и близкое. Словно было самым близким другом.

С прошлого сна тело Бин Жоу сильно изменилось. Оно уже не было таким щуплым, мелким и хрупким. Рост выше, мускулы окрепли, правда, в них ещё не ощущалось мощи взрослого голема. Подросток лет двенадцати, но сложенный на все шестнадцать: широкие плечи, прорисованный пресс, жилистые руки. И всё же он ещё не полностью вошёл в силу. В нём ощущалась угловатость, неловкость, которую предстояло выбить тысячами тренировок.

И снова я чувствовал всё: напряжение в трапециях от веса оружия, лёгкую дрожь в ещё не до конца сформированных мышцах пресса, сухость во рту. Но страха не было — ни единой капли. Только ожидание команды. А также полная пустота в голове Бин Жоу.

Тень Наставника упала на землю передо мной. Старый выродок совершенно не изменился: всё тот же серый балахон, скрывающий лицо, те же узловатые, полностью покрытые шрамами руки. Только теперь в них не было знакомого хлыста, вместо него он держал плётку с металлическим наконечником на конце. Наставник молча обвёл взглядом манеж, и его безмолвие было страшнее любых криков.

С противоположной стороны в манеж втолкнули пятерых человек. В грязных, рваных холщовых робах, с ногами в тяжёлых оковах и руками, грубо стянутыми за спинами. Это были не воины, не солдаты. Бывшие крестьяне с потрескавшейся от труда кожей, оборванные ремесленники, измождённые бедняки и, возможно, вчерашние разбойники, которых судьба швырнула сюда ради забавы Наставника. Их лица были искажены уродливой смесью животного ужаса и жалкой бесплодной надежды. Глаза метались кругами — сперва на голема, потом на Наставника, потом на железные ворота, что вели к свободе, и снова обратно, по кругу, как у крыс, загнанных в угол. В этих взглядах смешивалась ярость и отчаяние, ненависть и мольба. Их губы дрожали, словно они хотели выть, но боялись издать хоть звук.

Наставник наконец заговорил. Его голос был низким, скрипучим, как скрежет камня по камню. Он обращался не ко мне, а к ним.