К счастью, она замолкает. Мое положение отчаянное. Может, в этот момент лучше уйти на своих условиях?

Мой взгляд привлекает механизм, который выдвигал шприц для укола в ягодицу. Я тянусь свободной рукой и ковыряюсь в пневматическом устройстве. Интересно, если провести иглой по запястью, она разрежет его как бритва? Я могла бы просто истечь кровью. Говорят, это как заснуть в ванне. Звучит мирно. Было бы облегчением не находиться больше в этом гробу, просто... больше не быть.

Я вожусь с механизмом, но безрезультатно. Шприц заперт в механических недрах капсулы, вне моей досягаемости. Если я решу покончить с собой, то не этой иглой.

Я смотрю на Джинни. Есть ли у нее какая-то деталь - пружинка или острый край, - которую я могла бы использовать? Следует ли мне снять с нее панель и покопаться у нее внутри, чтобы узнать?

Мой светильник, кажется, смотрит на меня печально, хотя я знаю, что у нее нет лица. Я протягиваю руку и глажу ее. Если бы две безкожие не находились в сантиметрах от меня, и если бы я знала, что они не могут услышать меня сквозь стенки капсулы, я бы сказала ей: Нет-нет, девочка. Я бы так с тобой не поступила.

- Куда эту? - спрашивает Кегли, которая, судя по голосу, впереди.

- Поставь вон туда и на этот раз пристегни как следует.

Этот голос для меня новый.

Безымянная бормочет под нос - всякую ерунду про то, что не обязана выполнять такую черную работу. Кегли, а я заметила, что ее вообще мало что беспокоит, молчит. Я вижу, как поверх пластисталевого окошка появляется ремень, и капсулу закрепляют на месте. Она стоит так же устойчиво, как раньше в медпункте "Синего".

- Эта последняя, латальщица, - объявляет Безымянная.

Я слышала этот термин несколько раз раньше. Думаю, так они называют своего врача или хирурга - что-то в этом роде. Она буквально латает разлагающиеся, умирающие тела пиратов, вшивая в них новые органы и пересаживая кожу, чтобы продлить их жизни.

Здесь слышны и другие голоса - плач, стоны, тихие всхлипы. Пленники. Мне стыдно признаться, но через несколько мгновений звуки их страданий уходят на задний план, как музыка в ночном клубе.

- Ладно-ладно, - говорит латальщица. - О, и пусть кто-нибудь из вас сходит скажет Сарк, что она может приходить, читать свою маленькую речь новобранцам.

- А мы что, твои посыльные? - начинает Безымянная, но Кегли своим ворчанием затыкает ее.

Можешь расслабиться.

Перестань мне говорить расслабиться, Фальшивая Ли Мин.

Ну, хорошо, но я имею в виду... ты можешь расслабиться физически.

Я смотрю на руку, которая удерживает меня на месте. Моя рука дрожит, пальцы побелели от напряжения. Я отпускаю смертельную хватку, и по руке и ноге бегут мурашки.

Теперь я парю вместе с шариками собственной мочи и брызгами крови, выступившими, когда игла проткнула мою ягодицу. Что за бардак. Я не хочу умирать так - окруженная собственными выделениями, запертая в трубе.

Это хорошо, потому что ты не умрешь.

Кажется, я велела тебе заткнуться.

Тебе не приходило в голову, что если я заткнусь, ты по-настоящему сойдешь с ума?

Думаю, я и так достаточно безумна, слушая в голове голос давно потерянной подруги.

Нет, не достаточно. Есть уровни безумия, на которые ты еще не заглядывала. Вещи, о которых ты даже не позволила себе задуматься. Потому что у тебя есть барьер. И этот барьер - я.

У меня пульсирует голова. Мне не хочется спорить с Фальшивой Ли Мин. Наконец, оказавшись в наиболее близком к безопасности состоянии с момента пробуждения сегодня утром, я чувствую, как весь адреналин уходит из вен.

Я устала. Каждую секунду я боролась, сжималась, снова боролась и снова сжималась... сколько уже? Часы? Тревога и стресс сами по себе выматывают. Как ни странно, просто паря здесь, в этой капсуле, наконец-то в относительно сносном положении, я могла бы просто отключиться. Мои веки кажутся такими тяжелыми.

Только посмей. Даже не думай засыпать. Не с такой травмой головы. Ты уже никогда не проснешься. А я здесь, чтобы ты проснулась, так что не смей засыпать.

Это первый раз сегодня, когда я не послушалась Фальшивую Ли Мин. Даже когда она начинает громко петь солдатские марши без музыкального сопровождения, я отключаюсь. Но ненадолго. Меня будит болезненный вопль. Крики перемежаются звуком, который я теперь могу опознать как лазерный скальпель. Меня пугает, что я настолько привыкла к этим звукам ужаса и боли, прячась в капсуле.

- Нет-нет-нет, не надо! - кто-то, я предполагаю, член экипажа "Синего", визжит. - Как ты можешь?!

Латальщица напевает веселый мотивчик, полностью игнорируя все более отчаянные мольбы своей жертвы. Может, у латальщицы беруши или наушники, но я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что у нее просто нет совести и жалости.