Когда я только приехал сюда, то не думал, что продержусь и неделю. Я носился со своей обидой размером с Техас, был уверен, что мне здесь не место, и твердо решил быть несчастным.

Но эти люди… они меня сломали.

Не осуждением. Не жалостью. Смехом, поддразниванием и вторыми шансами. Семейными ужинами, ранними подъемами и работой, после которой устаешь так, что уже не можешь себя накручивать.

А Чарли… черт, она распахнула меня настежь.

Я смотрю на нее через стол. Она смеется над чем-то, что сказала Шелби, запрокинув голову, и у глаз у нее собираются морщинки. Она красивая, чистая и дикая. Такая, перед которой мужчина замирает в благоговении.

Эрл толкает меня плечом.

— Ты похож на влюбленного, сынок.

— Так и есть, — тихо говорю я.

Он улыбается медленно, с пониманием.

— Значит, ты один из нас.

Ужин продолжается: добавки, истории о рабочем дне, а Эвелин подает десерт.

Когда посуду убирают и все начинают расходиться по своим углам, солнце уже опускается за амбар. Небо разрисовано розовым и золотым.

Чарли вкладывает ладонь в мою.

— Пойдем, — шепчет она. — Хочу тебе кое-что показать.

Она ведет меня мимо амбара, к изгороди над нижними пастбищами. Лошади пасутся, и их кожа поблескивает в угасающем свете. Она опирается на перекладину, а я встаю позади и кладу руки ей на плечи.

— Вот в чем все дело, — тихо говорит она. — Не в славе, не в имени и даже не в школе.

Я слежу за ее взглядом и смотрю на дом. Окна тепло светятся лампами, внутри движутся тени.

— Вот в чем все дело, — повторяю я.

Я глубоко вдыхаю и чувствую тяжесть обещания, которое хочу дать.

— Спасибо, что разделила это со мной. Здесь как дома. А у меня давно уже не было дома.

Ее глаза блестят в сумерках. Она прислоняется лбом к моему.

— Хорошо. Потому что утром ты дежуришь по хозяйству.

Я тихо смеюсь.

— Да, мэм. Ты тут главная.

Пять месяцев спустя

Один месяц. Именно столько прошло с тех пор, как Брайс уехал на последнюю череду выступлений: тренировки по езде на быках, мероприятия брендов, интервью и родео в Техасе, Монтане и Неваде.

Тридцать шесть дней, если точно.

Тридцать шесть дней видеозвонков и секса по телефону.

А эта девочка уже готова к настоящему.

В каменном камине тихо потрескивает огонь, разливая золотой свет по стенам домика. Я туже затягиваю красную ленту на шее и откидываюсь на спинку дивана, стараясь не рассмеяться над собственной нелепостью.

В углу сияет рождественская елка, украшенная серебряными лентами, стеклянными игрушками и вышитыми вручную звездами. Бабушка сделала их для нас с сестрами, когда мы были маленькими. В воздухе пахнет хвоей и корицей из-за свечи, горящей на журнальном столике.

Снаружи ветер гудит над холмами и смахивает снег с сосновых веток.

Сегодня в Уайлдхейвене тихо. Глубокой, довольной тишиной.

Пристройка почти закончена — гордость и радость Брайса. Он сам ее спроектировал: новое крыло в задней части домика, с главной спальней и еще одной комнатой. Он расширил и обновил кухню, а еще добавил широкую веранду, где поместится купель с горячей водой. Он сказал, что хочет место, где мы сможем «расти», и мое сердце от этих слов перевернулось.

Бабушка, Шелби и Харли приходили на прошлой неделе, чтобы помочь с украшениями. На это ушло два дня, одна полноценная сестринская ссора и примерно семь кружек горячего какао, прежде чем елка встала ровно. Харли отвечала за гирлянды, Шелби развешивала чулки, а бабушка просто сидела у огня и качала головой, глядя на наши препирательства.

Теперь домик выглядит как рождественская открытка: теплый, уютный и только наш.

А я? Я весь день меряю шагами этот пол и жду.

Брайс написал час назад.

Брайс:Проезжаю Джексон-Хоул. Скоро буду.

Скоро.

Я долго выдыхаю и смотрю на дверь. Каждый раз, когда представляю, как он входит, у меня все переворачивается внутри. Его не было месяц, и пусть мы говорили каждый день, это не то же самое. Голос в телефоне не сравнится со стуком его сапог по этому полу.

Я скучаю по его прикосновениям. Скучаю по его запаху.

Скучаю по нему. Просто и без затей.

Часы на каминной полке приближаются к семи. Сердце стучит в том же ритме.

И вдруг я слышу это. Сначала едва уловимо. Хруст шин по гравийной дорожке. Свет фар скользит по окну, рассекая снег.

Наконец-то.

Я ложусь на новый, очень широкий диван, из одежды на мне только лента вокруг шеи, и притворяюсь спокойной.

Дверь открывается медленно, со скрипом.

Сначала внутрь врывается холодный воздух. А потом… вот он.

Шляпа припорошена снегом, дорожная сумка на плече, на лице самодовольная улыбка. Он входит и закрывает за собой дверь. Его глаза привыкают к полумраку.

— Чак? — зовет он низким теплым голосом.

— С возвращением домой, ковбой.