— Как быстро сможешь добраться до Нью-Хейвена? — спросил Джуд и замолчал, слушая ответ. Я напряглась, когда он без запинки продиктовал мой адрес. — Объект на костылях, так что удачи спустить его по лестнице. Придумай красивую историю. А я уезжаю в отпуск на какое-то время.

Он даже не попрощался, просто сбросил вызов. Нажал на тормоз, включил передачу и выехал со стоянки. Одной рукой он набрал смс на пятизначный номер, затем выключил телефон и бросил его в рюкзак.

— Застегни.

— Ты отправил кого-то к моей квартире?

— Да.

— Ты обещал, что я выживу, — прохрипела я, пока из глаз катились слезы. — Моего брата ты тоже должен спасти.

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать.

Я глубоко вздохнула и попыталась успокоиться, пока машина медленно лавировала между рядами. Истерика не даст мне ответов. Паника не защитит. Методы, а не мотивация. Как мне выбраться из этого дерьма?

— Что ты имел в виду, когда сказал придумать красивую историю? — спросила я, пытаясь хоть немного прояснить, что, черт возьми, происходит. Интуиция подсказывала: спроси я напрямую, он ничего не расскажет. — Ты говорил, что хлороформ — это часть красивой истории. Ты отправил человека, чтобы усыпить моего брата?

Джуд не отрывал взгляда от дороги.

— Придумать красивую историю — значит сделать так, чтобы все выглядело как похищение: бросить твою машину заведенной и с распахнутой дверью. Будто на тебя напали ради грабежа — для этого я и рассыпал часть фишек. Это значит оставить мой электромобиль в аэропорту, чтобы Джон Валентайн решил, будто мы сели на самолет. А я совершенно случайно пересел в машину, оставленную там, где нет камер видеонаблюдения. Это значит выбрать электромобиль, потому что их аккумуляторы, как известно, самовозгораются, и их почти невозможно потушить. Это значит оставить наши кошельки, документы и последние крупицы того, кем мы были, в той машине, пока они не превратятся в пепел.

Джуд открыл бардачок и достал парковочную карту, подъезжая к терминалу оплаты. Расплатился, подождал, пока поднимется шлагбаум, и выехал на подъездную дорогу как раз в тот момент, когда ночное небо озарилось адским пламенем.

Я дернулась на сиденье, вытягивая шею, чтобы посмотреть в окно, и увидела, как последние остатки моего прошлого плавятся в огненном шаре.

Я понятия не имела, что будет дальше.

Я не знала, кто Джуд — мой спаситель или очень терпеливый дьявол.

Я была почти уверена, что мне пора придумывать собственный план отхода.

И пока пламя исчезало вдали, превращаясь в тусклое зарево, я четко осознавала две вещи. Джон Валентайн не был легендой. А Джуд чертовски хорошо умел сочинять истории.

13 Джуда

Джуда

Пятница, 23 мая| 3:09

Для человека, которого только что похитили, Амелия вела себя чересчур дружелюбно.

Я выкрал кучу народа и на такой случай даже держал под рукой беруши. Постоянные вопли и крики «пожалуйста, не убивайте меня!» всегда жутко утомляли.

Но она просто сидела на переднем сиденье, изящно скрестив щиколотки, — картинка, да и только. Она явно что-то задумывала. Вот только что?

Грузовик ровно гудел, пока я пробирался через лабиринт шоссе, чтобы поскорее убраться из Нью-Джерси. Не то чтобы пересечение границы штата могло защитить нас от Джона Валентайна, но первое правило самообороны — увеличивать дистанцию. Чем больше расстояние, тем лучше.

Я покосился на Амелию. Она просто... сидела. И даже не смотрела в окно. Ее взгляд был устремлен строго вперед, будто она сама сидела за рулем.

Почему она не паникует?

Почему не засыпает вопросами: куда я ее везу, что с ее братом или как долго нас не будет?

Неужели она знает больше, чем показывает?

Я крепче сжал руль, пытаясь сообразить, что творится в этой ее гениальной голове.

Я прочитал все статьи, заметки в прессе и интервью. Я знал абсолютно все о гении на соседнем сиденье и о ее эйдетической памяти. Обычно, когда ты знаешь о человеке больше, чем он о тебе, преимущество на твоей стороне.

Но в случае с Амелией Хоторн я не был так уверен.

Ее молчание нервировало, а меня вообще невозможно вывести из себя.

Она что, считает, что я плохо сработал? За долгие годы я навидался топорных похищений. Если не считать тошноты, Амелия получила сервис высшего разряда.

Свет от пролетающих мимо машин, съездов и зданий плясал на ее лице. Длинные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы.

Она была просто... хорошенькой. Как маргаритка на лугу среди высокой травы. Хрупкая. Изящная. Милая.

Слишком красивая и чистая для того мрака, в котором она очутилась.

Я снова перевел взгляд на дорогу, но она так и не пошевелилась.

Она не хмурилась. Не улыбалась. На ее лице застыло самое нейтральное выражение, какое я только видел. Я умел читать людей. Я знал, что дергающийся уголок рта означает презрение. Напряжение в области висков — удивление или раздражение, смотря по контексту. А расширенные зрачки всегда выдавали ложь или возбуждение.

Но с Амелией это не работало. Она оставалась чистым листом. Абсолютно не за что зацепиться, нечего анализировать.