– Да нет, он отыгрывается на нас всех, – успокаивают меня они. – Вечером для желающих назначил пересдачу. Мы скинемся ему на бухло, может, подобреет.

– А если нет? – вздыхаю.

– Тогда будем жаловаться в округ. Давай, Лисён, соберись. Ты ж у нас самая умная. Справишься.

Весь день провожу в общежитии, обложившись учебниками и конспектами. Читаю про нестандартные методы остановки кровотечений, про импровизированные клапаны для грудной клетки. Вливаю в себя литрами растворимый кофе, от которого уже тошнит, и злюсь.

Злость дает мне силы. Я не позволю Волкову меня завалить. Это дело принципа.

В семь вечера я снова стою перед дверью аудитории. Мужики, сдававшие передо мной, выходят кто с матюками, кто бледные и молчаливые, но большинство из них сдали. Может, мне тоже повезет?

Когда очередь доходит до меня, толкаю дверь.

В аудитории полумрак, горят только лампы над преподавательским столом. Волков сидит в расстегнутом кителе и, оперевшись локтями на стол, устало потирает переносицу. Но, когда замечает меня, его взгляд мгновенно становится цепким и хищным.

– А на десерт у нас, оказывается, прапорщик Лисина, – он откидывается на кресле, складывая руки на груди и довольно улыбаясь.

2. Пересдача

– Успокоили нервы?

– Так точно, товарищ подполковник, – делаю вид, что мне совершенно не страшно. – Готова к пересдаче.

– Отлично. Билеты тянуть не будем, я уже понял, что память у вас феноменальная. Лучше проверим, способны ли вы думать, когда на вас давят.

Он пружинисто поднимается из-за стола и направляется ко мне.

Высокий. Раза в два шире меня в плечах. Невольно делаю шаг назад, но упираюсь в край первой парты. Отступать некуда.

Волков замечает мой неудачный маневр и в его глазах мелькает удовлетворение. Он подходит почти вплотную, нависая надо мной. Между нами остается от силы сантиметров двадцать. Я вынуждена задрать подбородок, чтобы смотреть ему в лицо.

Рецепторы непроизвольно улавливают запах хорошего табака и терпкого, травянистого парфюма.

– Новая вводная, – говорит Волков тихо, но от его тона по коже расползаются мурашки. – Полевой госпиталь. Массовое поступление. У вас три бойца. Первый орет и держится за живот, кровищи море. Второй молчит, лежит бледный как полотно. Пульс нитевидный. У третьего оторвана стопа и наложен жгут, но он в сознании, материт вас и требует вколоть ему обезболивающее. Кого берете на операционный стол первым?

Я сглатываю. Сценарий классический, из основ медицинской сортировки.

– Второго, – отвечаю твердо, глядя прямо в карие глаза подполковника. – Тихий пациент – самый тяжелый пациент. У него явные признаки внутреннего кровотечения и шока. Если первый орет, значит, у него еще есть на это силы. Третий стабилен, жгут наложен, угрозы быстрой потери крови нет.

– Логично, – Волков чуть склоняет голову набок, но в голосе ни капли похвалы, лишь сухая констатация факта. – Вы берете второго. Вскрываете брюшную полость. А там полное месиво. Разрыв селезенки, размозжение печени, повреждение брыжейки. Он не жилец, Лисина. Вы потратили на него сорок минут бесценного времени, пытаясь ушить то, что ушить невозможно. Знаете, что произошло за эти сорок минут с остальными?

Я молчу, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

– Тот первый, который орал, – чеканит Волков, понижая голос, – истек кровью от скрытого повреждения подвздошной артерии. А у третьего турникет оказался наложен неправильно. Ткани омертвели, пошла интоксикация. Итог вашей безупречной логики: у вас три трупа вместо одного, прапорщик.

– Но вы не сказали про артерию у первого! – возмущаюсь громко. – По вашим словам второй был тяжелее!

– А на войне вам никто ничего не скажет! – рявкает он так, что я невольно вздрагиваю. Он опирается ладонями о парту, заставляя меня отклониться назад, но наши лица все равно непозволительно близко. – Вы должны оценивать не только то, что на поверхности, но и предвидеть худшее! На что вам такая красивая задница, если она не умеет предчувствовать проблемы?

Я замираю, боясь пошевелиться. Его дыхание обжигает мне щеку. Кажется, дальше последуют домогательства.

– Вам было страшно, Лисина? – вдруг спрашивает Волков.

– Никак нет, товарищ подполковник, – вру непослушными губами.

– Врете. У вас зрачки расширены, а пульс на сонной артерии я даже отсюда слышу. Вы боитесь меня. А там, куда вы так рветесь, вы будете бояться еще больше. Знаете, почему я вас валю?

– Потому что вы садист, которому нравится издеваться над людьми, – слова вырываются быстрее, чем включается инстинкт самосохранения. – И отыгрываться на учениках за то, что вас самого пнули с теплого места.

В аудитории повисает тишина. Волков замирает.

На секунду в его темных глазах вспыхивает опасный огонь, а затем губы трогает кривая усмешка.