— Рубить дрова и всё такое.

Моя машина наполняется ещё громким смехом, и я не могу понять, смеётся ли она потому, что считает меня милым, или потому, что считает идиотом.

— Это звучит странно. Где ты находишь дрова для рубки?

— У моих родителей. Мы с братом обычно ужинаем там по выходным, когда бываем дома.

— Ох, точно, у тебя есть брат. Он тоже спортсмен, да?

— Да. Он играет с мячом из старой свиной шкуры. — Это один из способов сказать, что он играет в американский футбол.

— Он женат?

Я бросаю на неё косой взгляд, лишь на долю секунды отрывая взгляд от дороги.

— Нет, он не женат. — Зачем ей это знать?

— Бедная твоя мама, два спортсмена-холостяка. Готова поспорить, ты был настоящей занозой в детстве.

Это ещё мягко сказано.

— Я в шоке, что у неё нет седых волос.

— Могу только представить.

— Я мамин любимчик, — хвастаюсь я.

Холлис поднимает брови.

— С чего ты взял?

— Она мне сказала.

Девушка закатывает глаза.

— Скорее всего, она сказала это вам обоим, и готова поспорить, что та сделала это, чтобы вы хорошо себя вели.

— Нет, я на самом деле её любимчик. Она всегда оставляет мне последний кусок десерта. — Хотя, если подумать, Трипп всегда уходит из их дома с остатками еды, а я — нет.

В последний раз, когда мы были там, по дороге домой у него в руках было два пластиковых контейнера.

Чёрт!

— Что это за выражение лица? — спрашивает Холлис, но я подозреваю, что она уже знает.

— Ничего.

— Да ладно, у матерей не может быть любимчиков. Это закон.

— Она собрала ему остатки еды! — восклицаю я.

Моя фальшивая спутница смотрит на меня так, будто я сошёл с ума.

— О чём ты вообще говоришь?

— Мама, в прошлый раз она отдала Триппу остатки еды, а мне достался только последний дурацкий кусок фруктового пирога!

Снова смех.

— Ну, может, тебе стоит отказаться от десерта, и она отдаст его ему. Тогда ты можешь взять еду домой.

— Я не хочу остатки. Я хочу десерт.

— Тогда почему жалуешься?

— Из принципа. Кроме того, однажды Триппу на Рождество купили машинку для подбрасывания футбольного мяча, а мне так и не купили машину для подачи, хотя я хотел такую, и я лучший спортсмен.

— Сколько тебе было лет?

— Тринадцать.

— Боже мой, ты серьёзно жалуешься на то, что произошло более десяти лет назад?

— Нет, — ворчу я.

Но это так.

Я сжимаю губы.

— Спасибо, что заехал за мной. В этом не было необходимости.

Я оглядываюсь на неё.

— Если бы я тебя не забрал, ты бы не пришла.

Это заставляет её хихикать.

— Правда.

— Что ты вообще имеешь против меня?

— Против тебя? Я даже не знаю тебя. Мы столкнулись с тобой один раз, а вчера ты навязался ко мне на благотворительном вечере. Ты не дал мне ни единого шанса иметь что-то против тебя.

Верно подмечено. И всё же:

— То есть ты хочешь сказать, что, если бы мы узнали друг друга получше, ты бы, возможно, сама естественным образом захотела пойти со мной на свидание.

— Во-первых, это не свидание. Во-вторых, ты серьёзно только что сказал «естественным образом»?

— Во-первых, это свидание. На мой взгляд, даже притворное свидание — это свидание. Если два человека чем-то заняты вместе? Свидание. Если двое собираются поесть вместе? Свидание. Если двое...

— Я поняла, поняла. Отлично. Уточню, я имею в виду, что это не романтическое свидание. Лучше?

Нет.

— Конечно.

— Звучит неуверенно.

Потому что так и есть.

— У тебя ужасный вкус на мужчин.

Холлис поворачивается ко мне, удивлённая.

— С чего ты это взял? Ты меня даже не знаешь.

— Во-первых, ты встречалась с Марлоном Деймоном. — Я корчу гримасу. — Во-вторых, ты не хочешь встречаться со мной. Следовательно, у тебя ужасный вкус на мужчин.

Она изучает меня со своего места на пассажирском сиденье, широко раскрыв глаза.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Такой... настойчивый любитель поспорить.

Мой рот открывается, чтобы возразить, но я его закрываю. Открываю. Закрываю. Чёрт бы её побрал, зачем ей понадобилось называть меня спорщиком. Как теперь на это возразить?

— Я? С чего бы?

Холлис смеётся так, будто я стэндап-комик, который только что рассказал самую смешную шутку в мире, из уголков её глаз на самом деле текут слёзы.

— Боже мой, ты просто уморительный. Я не могу. — Она обмахивает рукой своё лицо. — Ух, правда. Ты меня убиваешь.

Я не понимаю шутки, поэтому смотрю в лобовое стекло, сосредоточившись на дороге и на пути к дому Ноя Хардинга, который находится в тридцати километрах и занимает тридцать пять минут. Он живёт за городом — как и я — вдали от шума и суеты в закрытом посёлке.