Какого хрена я вижу картинку со стороны? Обычно меня швыряло прямо в главное действующее лицо. Я видел всё глазами объекта, как в игре.

И вот тут меня накрыло. Чужими эмоциями и мыслями.

Эти люди в белых халатах. Они не были злыми. Совсем. Никто из них не орал, не бил пацана. Один зевал в кулак. Второй читал что-то в папке. Третья, женщина, поглядывала на часы — по-моему, у неё заканчивалась смена.

Им было скучно.

— Подними, — сказал четвёртый из-за плеча мальчишки. Ровно, без выражения.

Пацан смотрел на камень и не двигался.

Голос снова повторил:

— Подними.

Пацан не мог. Отвечаю, я чувствовал его опустошённость — он выгреб себя досуха, у него просто нет сил. А ещё упрямство. Ему надоело быть обезьянкой в цирке.

— Подними, сказал же. Зачем ты всё усложняешь?

Из-за спины пацана появился мужик. Четвёртый в белом халате. Он поднял руку с палкой, похожей на «стрелу», и приложил конец к шее мальчишки. Тот вскрикнул, его скрутило от боли.

Камень медленно начал подниматься над столом.

— Прогресс, — сказал доктор-садист.

Женщина посмотрела на часы и записала.

Тут меня накрыло второй волной ощущений. Они больше не походили на усталость или на страх.

Это была ненависть. Сильная, невыносимая. Такая, от которой сводит зубы и хочется орать в голос.

Пацан ненавидел всех этих уродов в белых халатах. Они мучают его, заставляют работать на пределе возможностей. Заставляют менять гравитацию у всего. Начиная от камней, заканчивая грузовиками.

И ещё он знал, что однажды, когда станет совсем сильным, когда получит необходимые инструменты, всё изменится. Каждого, кто причинил ему боль, ждёт мучительная смерть.

Глава 2

Я не думал, как именно отправить это воспоминание обратно Апогею. Не примерялся, не рассчитывал силу, не выстраивал в голове какие-то стратегии. Просто сгрёб в комок всё сразу — кафель, скучающие рожи, палку у детской шеи, ненависть — и вбил Воронцову обратно в башку.

О, да... Оно того стоило.

Сначала Воронцов отшатнулся. Совсем немного. Буквально на шаг отступил назад. Потом его физиономия разом изменилась. Блевотная, до трясучки бесячья улыбка исчезла. Во взгляде появилось недоверие. Такое... детское, что ли. Мол, этого не может быть, потому что не может быть никогда. А потом пришёл страх.

Я залез слишком глубоко. Туда, куда не залезал никто. Куда сам Апогей старался не заглядывать. Достал то, чего в Конфедерации не знает ни одна живая душа. И Воронцов сейчас лихорадочно соображал — сколько воспоминаний я успел утащить с собой. Не попало ли ко мне что-то более опасное и больное.

Молодец, Аркаша. Больше мне ничего и не требовалось.

Я рванул вперёд. Тяжесть, которая придавливала к земле, ломала меня изнутри и внешне, — исчезла. В тот момент, когда Апогей получил своё же собственное воспоминание, его невидимая хватка ослабла и моё тело снова получило возможность нормально двигаться.

Да, из носа потекла тонкая струйка. Но из ушей-то нет. Учитывая, что за последние пять минут я дважды применил телепатию, — это прямо прогресс.

«Жги, Псих! Давай!» — радостно заорал Мозгоед.

Я в несколько шагов преодолел расстояние до микрофона, при этом оттолкнув с дороги предводителя Девятки. Реально. Просто отпихнул его как неудобную помеху, а он даже не сопротивлялся. Подскочил к стойке, обхватил микрофон руками. В большей мере, чтобы обрести хоть какую-то опору. В башке один чёрт звенело, а перед глазами всё плыло.

Зал гудел, но уже чуть тише. Пауза затягивалась, простецы хотели продолжения спектакля.

— Меня зовут Виктор Рубин. Мне семнадцать лет, и я телепат. Мой Дар проявился около недели назад.

В одно мгновение стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в фойе суетится персонал — готовят фуршет. Больше тысячи глаз с недоверием уставились на меня. Они не могли осознать услышанное.

Я выдержал паузу ровно на два вдоха, а потом закончил:

— Теперь, когда у меня есть эта сила, которой нет ни у кого, я хочу приносить пользу Конфедерации и прошу принять меня в Девятку Авангарда.

Всё.

Микрофон и камеры, направленные в мою сторону, разнесли сказанное по залу, вынесли в фойе, протащили по кабелям в аппаратную, где сидел Гнус, и дальше — в три миллиона телевизоров. Если Толик, конечно, справился со своей задачей. А я почему-то был уверен — он не подвёл.

Полторы секунды не происходило ничего.

Потом Дворец Конфедерации сошёл с ума.

Зрители натурально взвыли, заорали от восторга так, что мне показалось, будто потолок и стены трясутся. Серьёзно. Люди топали ногами, свистели, лезли на кресла. Какая-то дамочка в четвёртом ряду визжала так, что перекрывала половину зала.

Их можно понять. Для них всё сложилось идеально. Авангард придумал новый Дар и подал его как спектакль: сначала работяга на сцене, потом бах — телепат. Да ещё эта странная история с поздно проснувшимся Даром. Значит, чудо возможно.