Он помолчал. А затем добавил:

— Потенциал у вас есть. Я в вас ошибался.

И полез вниз.

Я стоял у борта и глядел, как шлюпка отваливает.

Полтора месяца этот человек был моим главным врагом. Он подал на меня рапорт, запретил мне подходить к больным, обозвал мебелью и звал на моё место другого.

Я долго с ним боролся и старался обыграть.

А теперь он уплывал к берегу со своим сундучком, и осталось мне от него всего ничего: восполненная опись, недобранные восемьдесят рублей и вот эти две фразы напоследок.

Странная штука жизнь. Что в том веке, что в этом.

***

Вечером ко мне пришёл художник Тиханов с папкой.

— Андрей Ильич, я к вам с делом. Только вы не серчайте.

— С каким делом?

— Я вас нарисовал.

Он развязал тесёмки и стал раскладывать листы на сундуке, а я подсел ближе.

Первым лёг кузнец с верфи. Тот самый, у которого я вскрывал ногу, сидящий на чурбаке с вытянутой ногой, и лицо у него было такое, что я его сразу узнал.

Вторым лёг мальчишка из мучной лавки.

А третьим лёг я сам.

Я сидел на корточках спиной к художнику, склонившись над чьей-то рукой, и правое плечо у меня было поднято выше левого.

Я взял лист и стал разглядывать.

— Погодите-ка. У меня что же, плечо криво?

— Задираете, — виновато сказал Тиханов. — Вы, как работать начинаете, правое плечо задираете и голову набок кладёте. Всякий раз.

Вот те раз.

Сколько лет я простоял у хирургического стола и не знал этого про себя. И никто мне не говорил.

— Ещё что заметили?

— Дык много чего, — он оживился и полез в папку. — Вы, когда слушаете больного, глядите ему не в лицо, а на руки. Всегда. Я сперва думал, случайность, а после проверил, вы завсегда так.

Я поглядел на него.

— Михаил, а вам ведь берега заказаны.

— Они самые, — вздохнул художник. — Берега, народы, звери и растения. Я и рисую, у меня уж полпапки одних берегов.

— Так зачем людей?

Тиханов помолчал.

— А берега мне скучны, Андрей Ильич, — признался он вдруг. — Вот вам как на духу. Берег — он берег и есть, лежит себе. А человек всякую минуту иной.

Он собрал листы и вдруг сказал совсем другим голосом.

— Я, знаете, чего боюсь?

— Чего?

— Что не сдюжу, — он глядел в свою папку. — Два года ведь. Ни родни, ни угла своего, ни единого человека, с кем поговорить о своём деле. Господа офицеры со мной про живопись не станут, им не о чем. Матросы тем паче. А я так не умею, я привык, чтобы кто-нибудь глядел и говорил.

Я слушал и отмечал себе.

Отмечал я себе вовсе не жалобу. Отмечал то, чего он сам про себя не знает. Человек работает от рассвета до свечи, сидит один и держит внутри всё, что видит. И боится этого заранее.

И снова у меня мелькнули смутные воспоминания. Что-то я про этого художника помнил. Что-то нехорошее, вычитанное давным-давно.

Никак не вспоминалось.

— Слушайте, Михаил, — сказал я. — Давайте так уговоримся. Как что нарисуете, несите ко мне. Всё несите, и берега тоже.

— Так вам же неинтересно.

— Мне интересно. — Я поглядел на него. — И вот вам моё слово: глядеть буду всякий раз и говорить буду честно. Хоть один человек на этом корабле, а глядеть станет.

Тиханов посмотрел на меня и кивнул.

— Благодарствую, — сказал он.

***

Двадцатого августа, к вечеру, я закрыл свой счёт.

Чекрыгину за сутки стало легче. Боль собралась в один угол, живот обмяк, лоб остыл, и к полудню он попросил пить. Новицкий пришёл, пощупал, помолчал и сказал только: «Продолжаем по-вашему». Ни слова более, но я и этого не ждал.

А после обеда я ушёл на берег и работал до темноты.

Кузнец привёл шурина с рукой, из мучной лавки прибежал мальчишка, а под конец меня позвали к жене подрядчика, у которой третью неделю не заживал палец после занозы.

Домой, то есть на шлюп, я вернулся с тринадцатью рублями серебром и медью.

В лазарете, когда все улеглись, я вытащил свой мешочек и пересчитал всё, что в нём было.

Сто двадцать рублей. Ровно. Копейка в копейку.

Я сидел над этой кучкой при свече и, честно скажу, посидел намного дольше, чем следовало бы взрослому человеку.

Полтора месяца назад я нашёл эти самые сто двадцать рублей в чужом сундучке и понял, что купили за них меня самого. С тех пор я их потратил на известь и мыло для команды, заработал заново своими руками и теперь верну тому, кто их дал.

Ну что ж, Евграф Саввич. Пора.

Только вот тут начиналось самое трудное.

Отдать деньги мало, это мне сказали прямо. Подписка держится на долге, а долг держится на том, что его можно взыскать. Отдай при свидетелях, возьми расписку в получении, тогда бумага обращается в клочок, потому что взыскивать станет нечего.

При свидетелях.