— Всякий знает неверно. — Я говорил спокойно, потому что спорить тут было бесполезно, а показать можно. — Беречь станете, она через полгода вовсе подниматься перестанет. Плечо от покоя костенеет. Ему движение нужно, только не через силу и не с грузом. Качните ещё, до тридцати, и скажите мне, как оно.

Он качал, считая губами, и на двадцатом счёте лицо у него переменилось.

— Отпустило, — сказал он с удивлением. — В самой середине отпустило.

— Вот вам и ответ. И последнее. Лямку и тяжесть носите на левом плече, а на талях меняйте руки, не тяните всё правой. Тянуть будете по-старому, я вам хоть весь шкаф изведу, толку не станет.

Евдокимов молча оделся. Потом достал из-за пазухи кисет и положил на сундук.

— Сколько с меня?

— С вас ничего. — Я подвинул кисет обратно. — Мне за это жалованье платят, боцман. А вот вам моя цена. Через две недели придёте и покажете руку, обманывать меня не станете. Ежели легче не станет, будем думать иначе.

Он поглядел на меня, забрал кисет и надел шапку.

— Приду, — сказал он и вышел.

За переборкой Фёдоров уже не спал и молчал слишком старательно.

***

Наутро мне объявили мою настоящую цену.

— Ведомость перепишете, Вершинин, — сказал Иван Иванович и брякнул на стол кипу листов. — Набело, по чинам и по статьям. Почерк у вас, сказывают, есть.

Работа эта была писарская, и поручалась она мне нарочно. Допуск к лазаретной работе капитан дал, и лекарь этот допуск исполнял буквально, ставя меня к тому, что при лазарете полагалось делать.

Спорить я не стал и сел писать. А через полчаса благодарил его мысленно от всей души.

Потому что благодаря этим записям я мог узнать весь корабль. К тому же помогал мне в этом Прошка.

— Это штурман наш, штабс-капитан Григорий Никифоров, вашбродь, — тыкал он пальцем в лист. — Не путайте его с мичманами, ради Христа. Мичманы у нас господа молодые, вон мичман Литке, вон мичман Врангель, они при офицерах ходят, курс кладут. А штабс-капитан Никифоров — штурман опытный, из Корпуса, за всю навигацию в ответе. А помощником у него подпоручик Пётр Ильин значится.

Я писал и слушал, и одновременно окончательно разбирался в корабельной иерархии.

Наверху надо мной стоял капитан 2-го ранга Головнин, и к нему обращение «ваше высокоблагородие». Под ним господа офицеры, лейтенанты и мичманы, и к ним «ваше благородие». Особняком стояли штурман и шкипер, у них своя, особая служба, отличная от флотских офицеров. Ниже унтер-офицерский состав, и на самом его верху главный боцман, а под ним боцманматы и квартирмейстеры. Ещё ниже марсовые, лучшие из матросов, те, что работают на реях в любую погоду. Матросы первой и второй статьи, и разница между ними в выслуге и в умении. В самом низу служители, юнги и мальчики.

А я стоял сбоку от всей этой лестницы.

Подлекарь на военном шлюпе состоит при медицинской части, чин имеет нижний и классный, из мещан, и в строевой иерархии не значится вовсе. Матросы тянут мне «вашбродь» по привычке к белому воротнику, хотя права на такое обращение у меня нет никакого. Офицеры зовут по фамилии, и правильно делают. Место моё оказалось неудобным до крайности, потому что я не свой ни наверху, ни внизу.

— А это кто? — я ткнул в строку, где значился марсовый первой статьи.

— Елизар Наумшин, — Прошка сморщился. — Тот самый, что про вас брешет. Марсовый, лихой, спору нет, на грот-марсе первый. Только язык у него поперёд ума.

К каждой второй фамилии Прошка присобачивал историю, и половина этих историй была чистая сплетня. Кто пьёт, кто женат вторым браком, у кого брат в бегах. Я отделял сведения от вранья привычным движением, как отделяю жалобы больного от того, что он сам себе придумал.

Многие фамилии я помнил из книг, но лично в лица их ещё предстояло научиться различать. Хотя два года плавания очень тому поспособствуют.

На третьем листе я нашёл то, что искал. Дроздов Семён, матрос второй статьи, из рекрутов тысяча восемьсот шестнадцатого года, девятнадцати лет. Тот самый, кто сказывал мне про гадания у бабки.

А заодно я понял кое-что неприятное. По этой ведомости мне кашлявшего не вычислить никогда. Сто тридцать строк, и все здоровы. Ни у кого ничего не записано, потому что никто ничего лекарю не говорит, и Евдокимов вчера объяснил мне, отчего.

Насколько я понял, такая ситуация типична для флота. Люди прятали болезни, боясь списания, и от этого настоящая картина здоровья команды всегда искажена.

Будем с этим разбираться по ходу.

К полудню ведомость была готова. Иван Иванович просмотрел её, не нашёл, к чему придраться, и от этого раздражился заметнее прежнего.

— Ступайте на берег, — сказал он, доставая другой лист. — Аптечный припас надобно добрать перед выходом. Корпия, камфора, кора хинная, посуда стеклянная, что в списке. Деньги у баталера возьмёте, счета принесёте все до единого. И не вздумайте где застрять.

Список был длинный и составлен человеком, знающим своё дело.

Я взял его, поклонился и пошёл собираться. У меня накопились дела на суше, и аптека в этом списке была далеко не главным делом.

***