Первым делом я поглядел ему в глаза.

Зрачки ровные, одинаковые, на свет реагировали как надо. Лицо бледное, лоб в испарине, но жара явно нет. Речь связная, руки трясутся. Здоровый парень, напуганный до полусмерти.

— Садись, — сказал я. — Не в дверях же говорить.

Он оглянулся на занавеску и сел передо мной на край сундука, вцепившись в него пальцами.

— Воды выпей.

Кружку он взял двумя руками и послушно отпил, стуча зубами о край. Я не торопил. В прошлой жизни ко мне такие приходили в приёмный покой сотнями. Правда отличие было в том, что там у меня были медикаменты, а здесь только разговоры и вода.

— Теперь давай по порядку. Кто сказал, что «Камчатке» плыть нельзя?

— Бабка, — выдохнул он. — Устинья. Что за слободой живёт, у ручья.

Вот оно что.

— Ты когда у неё был?

— Вчерась ввечеру, в увольнении, — он говорил торопливо, глотая концы слов. — Мужики сказывали, она верно кладёт. Я и пошёл, спросить хотел, воротимся ли. У меня матушка одна осталась, вашбродь, и сестра малая.

— А она что?

— Она воск на воду лила, — парень сглотнул. — И говорит: воск-то вон как лёг. Судно вижу, а возврату не вижу. Не быть, говорит, вашему шлюпу дома.

Интересное выходит гадание. Хитрое. Если судно не вернётся, значит, всё верно увидела. Если вернётся — то отмолили или сама заговорила. Такую беду можно повесить на что угодно — от шторма до простуды.

— Как звать тебя?

— Дроздов Семён, вашбродь. Из последнего набора.

Имени этого я не помнил и лица его на смотре не отметил тоже. Молодых рекрутов на палубе было десятка полтора, и держались они одинаково: в тени и подальше от офицерского глаза.

— Ко мне ты почему пришёл, Семён?

Он замялся так, что стало ясно, тут и есть главное.

— Так к кому же ещё? К их благородиям с эдаким делом не сунешься, засмеют или на бак поставят. А вы… — он поглядел на меня и договорил тише. — Вы ведь и сами к ней хаживали.

В лазарете было тихо. Фёдоров посапывал за занавеской, поскрипывало корабельное дерево. А я обдумывал только что услышанное.

Прежний Вершинин, выходит, ходил к бабке этой, Устинье. Судя по тому, как парень это мне сказал, Вершинин ходил не раз, и на палубе об этом хорошо знали.

— Кто тебе сказал?

— Дык сама Устинья и сказала. Как узнала, что я с «Камчатки», так и говорит: лекаришка ваш ко мне хаживал, — Дроздов испугался ещё больше. — Я не в укор, вашбродь! Я к тому, что вы человек знающий и не осудите.

Значит, в слободе за гаванью живёт человек, который знает о моём предшественнике то, чего не знаю я. И у этого человека я имею полное право появиться, потому что ходил к ней сам.

Это будет полезно. Но это всё потом, а сейчас надо разобраться с Семёном.

— Слушай меня, Семён. Ты крещёный?

— А как же, — он даже руку поднял ко лбу.

— Тогда объясни мне вот что. Кому про судьбу твою знать положено: Господу или бабе из слободы, что за пятак воск в воде топит?

Он открыл рот и закрыл. Довод этот бил вернее всех прочих. Я понял это сразу по его лицу.

— Гадание есть грех, и всякий поп тебе то скажет. Ты пошёл выспрашивать судьбу у бесовского дела и принёс с собой оттуда страх. Он твой собственный. Ты его купил за пятак и притащил на корабль в кармане.

— А воск-то…

— Воск в холодной воде всегда рваный выходит, — сказал я. — Он в любую фигуру ляжет, какую тебе назовут. Она тебе назвала судно — ты его и увидел. Вспомни, много ли там было похожего на шлюп.

Дроздов честно попытался вспомнить, и по глазам его я увидел, что похожего было немного.

— И ещё запомни, — добавил я. — Слова её так сложены, что при любом исходе она права. Дойдём мы до Камчатки, она скажет, что отвела беду. Не дойдём, скажет, что предупреждала. Ей проигрыша нет ни в каком случае, а тебе один убыток и бессонная ночь.

Он молчал и думал, и постепенно его страх проходил. Дыхание выровнялось само, пульс стал пореже.

— Никому больше про это не говори, — добавил я. — Ни на баке, ни в кубрике. Пойдёт слух перед выходом, что судно обречено, и виноватым назначат тебя. За такое можно и линьков схлопотать, и чего хуже.

— Не скажу, вашбродь. — Он поднялся, вытер ладони о штаны и вдруг поклонился мне в пояс. — Благодарствую. Полегчало.

Я уже думал, что всё закончилось. Он дошёл до двери, взялся за косяк и обернулся.

— Только вот всё одно… — Дроздов поглядел мимо меня, в переборку. — Не отпускает меня, вашбродь. Может, оно и не про корабль было. Может, я один потону.

Дверь дёрнулась, и в лазарет пригнувшись вошёл Евдокимов.

Я успел только моргнуть. Слышал он последние слова или не слышал, по его лицу разобрать было нельзя. Да и потом Евдокимов ничего мне не говорил про это.

Дроздов вытянулся, как на смотре.

— Доброго здоровья, боцман!

— Ступай, — уронил Евдокимов, не глядя на него.

Парень мгновенно скрылся за дверью.