— А если они уже пришли с решением о немедленном… как вы там говорили?

— Отобрании. Тогда спокойно требуете предъявить и дать сфотографировать сам акт уполномоченного органа, а также документы, на которых он основан. Сразу звоните мне и в полицию, просите зафиксировать состояние квартиры и ребёнка. Физически не сопротивляетесь и никому не угрожаете: наша задача — сохранить доказательства и не дать подменить процедуру скандалом. Всё это я вам запишу на лист, — я взял блокнот, — шаг за шагом. Было бы неплохо, чтобы там была Оксана со своим… — я посмотрел на девушку. — Блогом и зрителями.

Она кивнула, и я начал писать. Писал быстро, стараясь формулировать каждую инструкцию максимально просто и чётко. Галя смотрела на лист, и я видел, как она шевелила губами, повторяя про себя каждое слово. Она запоминала и готовилась бороться.

— И ещё, Галя. Ваша соседка по площадке. Есть кто-то, кто может быть рядом завтра утром?

— Нина Николаевна, — она тут же назвала имя. — Она напротив живёт. Бабушка, которая с квитанциями ходила к вам.

— Хорошо. Тогда попросите её и Оксану, чтобы они были у вас с самого утра! Независимый свидетель, или даже два — это всегда плюс. И, Галя, — я посмотрел на неё. — Прошу вас, услышьте меня… не надо кричать на опеку, хлопать дверьми, материть и угрожать им.

— Но как…

— Просто, — отрезал я. — Запомните! Вы должны быть спокойной, вежливой и терпеливой! Каждое ваше действие должно быть таким, чтобы потом в суде никто не смог сказать: «Она вела себя неадекватно». Так понятно? Опека любит это, обвинять… понимаете, к чему я это всё вам говорю?!

Галя кивала на каждое слово, потом, когда я закончил, встала, взяла в руки лист с инструкциями.

— Алексей Дмитриевич, — она убрала лист и снова потянулась к деньгам.

— Галя, уберите. За эту консультацию я с вас ни копейки не возьму! А если из этого будет что-то похлеще, тогда оформим всё через мою контору. Так, а сейчас идите домой и наводите порядок! Оксана поможет. Да ведь?

Оксана ничего на это мне не ответила, она кивнула Гале, и та ушла. А вот Оксана никуда не торопилась, стояла у плиты, потягивала чай из чашки и смотрела на меня.

— Смирнов, — она поставила чашку на стол и чуть наклонила голову, — ты знаешь, что ты делаешь?

— Разумеется, — ответил я, собирая документы Гали в папку.

— Нет, я серьёзно… ты настолько уверен в победе… а я ведь тебя уже года три как Гальку знаю! Ты был… ну, сам знаешь, кем ты был. А теперь…

— Я изменился и просто делаю свою работу. Что-то не так?

— Да нет… всё так…

Она пялилась на меня так… как пялятся, чтобы оценить партнёра. И не финансового там, или по бизнесу, а полового. И я машинально посмотрел на неё под другим взглядом. Не как на соседку и клиента, а как на девушку. Девушку Саши. Или они не вместе? Выглядела она… ну, она выглядела нормально. Но не в моём вкусе.

— Оксана, — я закрыл папку, — Гале нужна помощь.

— Уже помогаю, — она усмехнулась. — Я просто зашла чай попить.

— Так пейте и идите.

— Ладно, ладно, — она подняла руки. — Ухожу. Но знай, тебя опека запомнит… да и кто знает, что вытворит её бывший муж.

— Пусть запоминают, — я пожал плечами. — Я юрист. Моя работа — чтобы закон соблюдался.

Оксана допила чай и ушла. Я закрыл за ней дверь, вернулся на кухню и сел за стол. Передо мной лежала папка Гали, блокнот с записями и кружка с остывшим чаем.

Я знал, что заявление об отмене заочного решения я составлю за час. Следом подготовлю ходатайства о восстановлении срока и о приостановлении исполнения. И знал, что сегодня, в воскресенье, будет ещё одно дело, которое я не мог отложить.

Потому что сегодня хоронили Артура Альбертовича Громова.

Я так и не смог уснуть, поэтому с утра уже выпил три чашки крепкого чая. Галин вопрос был пока что закрыт. Заявление я составил ещё ночью, а утром первым делом позвонил ей, услышал, что она готова и всё сделано, и… переключился на другой момент.

Ещё накануне, пролистывая ленту новостей, я наткнулся на статью:

«Прощание с Артуром Громовым пройдёт в воскресенье на Рублёвском кладбище. Церемония закрытая, доступ только по приглашениям».

Даже после собственной смерти я остался Громовым.

Я наконец полностью всё это перечитал, аж трижды. Сегодня, в двенадцать дня, на Рублёвке, я должен быть там. Не потому, что хотел попрощаться с самим собой — это звучало абсурдно… а потому, что мне нужно было увидеть, кто придёт, кто будет стоять у могилы, плакать, улыбаться, отворачиваться. Мои недруги, мои бывшие друзья, мои клиенты, мои враги. Я должен был видеть их лица. Потому что моя смерть не была случайностью. И те, кто знал об этом, вполне могли оказаться среди скорбящих.