По пути мы болтали о всякой ерунде, но по большей части о девчонках. Выяснилось, что на меня, то есть на Ромку, давно положила глаз некая Лерка и на моем месте Пашка дал бы ей шанс. Витек же авторитетно заметил:

— Кто бы тебе самому дал шанс, рыжий!

Пашка обиженно фыркнул.

За экзаменационными хлопотами я и не заметил, что город давно живет летом: у воды визжала малышня, с лодочной станции тянуло смолой, и все, у кого не было смены, никуда не спешили. С моря поддувал свежий бриз, у парапета торговали семечками, воблой, пивом и квасом.

Витек взял три кружки кваса и махнул мне, чтоб не лез за мелочью. Мол, свои люди, сочтемся.

Тоже мне рекордсмен страны, подумал я, отхлебывая чужой квас. Своих денег — на три поездки в трамвае. И это в семнадцать лет! Ну ничего, и это поправим.

Пашка тем временем говорил не умолкая.

— Слышь, Ромыч, а тезку твоего сегодня опять снимали, — вспомнил Пашка. — С утра приезжали, как мамка его и звала. Тот Гончаров им из окна помахал и не вышел.

— Правильно, — сказал Витек. — Чего ему выходить. Вчера вечером все сказал уже.

— Так интересно же! — Пашка подумал и сдался: — Ладно, ну его. Давай про днюху мою поговорим завтрашнюю. Собираемся на Косе, я ж говорил, полкласса будет. Напоследок, можно сказать, потом ведь разъедемся кто куда — и все.

— И Черкасова позвал?

— А чего Черкасов? — пожал плечами без всякого смущения Пашка. — Класс есть класс. Ну и это… у него магнитофон мини-дисковый. Без музона какой день рождения.

— То есть ты его ради магнитофона позвал, — ухмыльнулся Витек.

— Я его ради класса позвал! — оскорбился Пашка и тут же сдался: — Ну и магнитофон, да. У нас во дворе такая техника только у него. Он еще кассеты свои таскает и всем рассказывает, какие они фирменные.

— Фирменные и есть, — подтвердил Витек. — У него батя из области возит. И магнитофон у него японский, это тебе не хухры-мухры, и мини-диски с крутыми сборниками.

А ведь Черкасов поставил при всем классе сотню, что больше трехсот двадцати балов мне не набрать. Сто пудов напомнит, и что ему ответить? Скажу, что больше, и он потребует доказать. Признать поражение… Хрена с два ему! Ладно, завтра решу.

— А девчонки-то будут? — спросил Витек.

— Обижаешь. — Пашка принялся загибать пальцы: — Ирка Мавриди придет, торт обещала испечь. Лерка тоже. Она, кстати, спрашивала, придешь ли ты, Ромыч. Гурьева будет: куда все, туда и она. И Ясеневу я звал.

— И чего Ясенева? — спросил он.

— Сказала: зайдет, но ненадолго, — развел руками Пашка. — У нее ж подготовка к подтверждению. Читали, с ней интервью седня было в «Вестнике»?

— Читал, — сказал я.

— Я вообще-то тоже готовлюсь, — объявил Пашка. — Заявление в мореходку написал, в понедельник отнесу. Примут — только вы меня и видели.

— Примут, — успокоил Витек и чокнулся с ним кружкой. — Туда с твоими баллами с запасом берут.

— Вот и я говорю! — обрадовался Пашка. — Там главное что? Чтобы здоровье и чтоб не укачивало. А меня знаешь, как не укачивает? Меня вообще не укачивает. Я на катере вдоль Косы полдня катался — и хоть бы что, еще и чужие бутерброды доел…

— Это когда тебя дед брал? Ты ж потом зеленый ходил.

— Это я от бутербродов зеленый ходил! Качка тут ни при чем!

Про качку спорили долго и ничем не кончили.

Досидели у парапета до вечера, выпив еще по две кружки. Потом деньги кончились, а вместе с ними и квас, и семечки.

Расходясь, Пашка загнул два пальца:

— Значит так, Ромыч. К двенадцати приходи — раз. Гитару не забудь — два. Споешь что-нибудь, только не это… Ну, ты понял, не про Киру.

— Угу.

— Смотри мне, — сказал он и утащил Витька за собой. Жили они в одном доме.

Вечером я засел репетировать. И ради удовольствия, ну и ради того, чтобы завтра сыграть на людях. Почему бы и нет?

Репертуар я отбирал строго. Эту — можно, она простая и веселая, а вот эту не надо, эту поймут не так… Расхождения в эстрадном репертуаре были между мирами кардинальные, особенно это касалось нашего периода после развала Союза. Ничего подобного здесь не появлялось. Все больше торжественно-космическое во славу царя и возвращения к истокам.

К сумеркам на обороте вузовского листка выстроился список песен, слова и музыку которых я хорошо помнил и признал годными для этого мира. Ну и этого двора, разумеется. Ну и с нужными переделками, понятно, на это много ума не надо.

Потом начал репетировать. Дверь я прикрыл, но что толку в наших стенах от этого?

Сначала я разыгрывался и распевался вполголоса, а потом втянулся и про вполголоса забыл.

На «Наутилусе» створка приоткрылась обратно. В щели обнаружилась Таська, а над ней мать: вернулась со смены, а я и не услышал.

— У Пашки завтра день рождения, — объяснил я зачем-то, чувствуя себя пойманным. — Просил прийти с гитарой. Вот, готовлюсь.

— Играй, — быстро сказала мать. — Играй, Ромка, чего ты. Мы тихонько.