Тихонько не получилось. К концу песни обе сидели у меня: Таська на полу, обняв коленки, мать на краю кровати, так и не сняв с головы платок. Она смотрела на гитару, как на вернувшуюся из долгой поездки, и ничего не спрашивала — ни где была, ни почему вернулась.

Выходит, знали они все про гитару. Все это время знали и молчали, раз молчал сам Ромка.

Пришлось начинать сначала.

— А мокрый снег падал, а я шел домой … — спел я уже для них в полный голос, и комната, честное слово, стала просторнее.

На повторе Таська начала подпевать — на тех словах, которые успела ухватить, то есть через два на третье, зато уверенно.

Где-то на середине песни хлопнула входная дверь и в ванной зашумела вода — отец вернулся с работы.

— А на Косе завтра это будет бомба, — выдохнула Таська, когда я доиграл.

Здесь эту вещь, похоже, не слышал никто: у нас ее написали в две тысячи третьем, а местный две тысячи третий шел без нее.

Отец, умывшись, встал с полотенцем через плечо в дверях рядом с матерью и кивнул: продолжай, мол. Я и продолжил — той, под которую в моей молодости танцевало все, что могло стоять. В оригинале звучала марка жвачки, которой здесь не водилось, и я на ходу подставил нашу, из ларька у школы:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара…

— Погоди. — Таська подняла руку, как на уроке. — Как это жвачка без сахара? А смысл ее тогда жевать? Сахар — это же самое вкусное и есть.

— Ну это песня такая, Тась, — сказала мать. — Отстань, пусть поет.

— Дурная какая-то песня. Ладно, пой. — И тут же, без перехода добавила: — А откуда ты все-таки эти песни знаешь? Их же нигде не поют.

— Услышал где-то, Тась. Привязалось.

— Ага, — сказала она и на этом успокоилась: у нее в жизни тоже половина песен была услышала где-то, а где — черт его знает.

Учитывая, какой допрос устроила мне Таська, я импровизировал на ходу, смягчая или вовсе заменяя отсылки на реалии того мира. Местами выходило коряво, но в целом — хорошо.

Мать покачивала головой в такт.

Отец дослушал до конца и спросил, глядя на гитару:

— И все-таки, сынок... Где песни-то такие берешь? По радио с роду не было.

— Не было, — поддержала мать. — А у нас в процедурной приемник весь день работает.

— Так я и не говорю, что по нашему радио. Услышал где-то, привязалось. Слова, может, сам путаю, пою, как запомнил.

— Складно путаешь, — сказал отец и наконец посмотрел на меня. — Я в твои годы тоже вот так побренчал с полгода и бросил. А ты не бросай.

— Не брошу, бать, — пообещал я.

— Ромка, — попросила мать, — а нашу можешь какую-нибудь? Которую по радио крутят. Про рябину или про море.

— Не выучил еще, мам. Я и эти-то еле запомнил.

— Ничего, выучишь. — Она поднялась. — Я к завтрашнему пирог испеку, отнесешь. Куда ж это на день рождения с пустыми руками.

Таська еще посидела с нами, потом забрала свои «Алые паруса» и ушла к себе.

Отец поднялся следом и взял с кровати чехол, повертел его и зацепил пальцем расходящийся шов на боку.

— Прошью, — сказал он и унес чехол в коридор. — Раз завтра на люди понесешь, пусть будет не стыдно.

Ужинали поздно, всей семьей, и разговор за столом шел обычный: про смену, про то, что огурцы на рынке подешевели, про Альку, у которой тоже скоро день рождения.

После ужина мать поставила тесто, и на кухне до самой ночи пахло завтрашним пирогом.

Я посидел с завтрашним репертуаром, переписывая то, что здесь вряд ли поймут. Да, это был не тот Союз, в котором я вырос, но и не та Россия, которую я помнил.

А потом, ночью, погасив свет, я лежал и слушал, как за стенкой бубнит родительский разговор: слов было не разобрать, но тон теплый, мирный, с материнскими всплесками и отцовскими паузами. Про гитару говорили, про что же еще.

И вот что странно. Перед комиссией, где решалась вся моя здешняя судьба, я держался спокойнее, чем сейчас. Там я знал, что умею решать задачи. А завтра соберутся и Черкасов с мини-дисками, и Ясенева, и пол класса, который умеет смеяться очень дружно, — а я сам, добровольно, принесу им гитару. Умный поступок, ничего не скажешь. Под ребрами у меня от этого екало, но, что удивительно, приятно.

Завтра, значит, играем. Начну с простого и веселого, «Наутилус» придержу на третью, а дальше — по обстановке. Припевы у этих песен такие, что подхватывают почти сразу.

Проверено на Таське.

Глава 19. День рождения Пашки

Празднование я услышал раньше, чем увидел.

День рождения Пашка устроил на Косе — на той самой, — и черный японский магнитофон Черкасова орал на весь берег. Я шел на звук с гитарой за спиной и с материнским пирогом в руках. Он лежал на блюде под чистым полотенцем, и мать наказала держать его ровно и не трясти, поэтому я при звуках музыки лишь едва ускорился.