Кира покраснела так, что видно было даже с моего места, поднялась и пошла вдоль воды, ни на кого не оглянувшись.

— Ну чего вы, а? — расстроился Пашка. — Кира! Кир, да он не про… — И осекся, сообразив, что делает только хуже.

— Рты закройте, — тяжело сказал Витек, ни к кому отдельно не обращаясь. — У человека день рождения, а вы концерты вспомнили. Нашли время, блин, честное слово, идиоты.

— Да ладно тебе, мы ж любя, — хмыкнул Черкасов, ничуть не смутившись. — Правда, Гончаров? Ну, спой, спой, чего ты. Просто я бы на твоем месте после того раза к гитаре ближе, чем на километр, не подходил.

— Не слушай их, Ром, — шепнула сбоку Аня Черненко, так тихо, чтобы свита не услышала. — Они всегда так, а потом сами же первые и подпевают. Ты играй, у тебя же хорошо получается. Просто…

И запнулась.

«Только не про Киру», — вспомнилось Пашкино. Мог бы и не просить. А позор тут помнили все до единого, вот только что там случилось не так? Стихи были трогательные, да и играл Ромка, судя по «просим-просим» неплохо. Не понимаю. Позор был не мой, но отвечать за него теперь мне.

Взглядом при этом я провожал высокую прямую девичью фигурку — Кира уходила по кромке воды прочь.

Я вытер ладони о штаны и подтянул на гитаре вторую струну, которая с утра поплыла от жары. Над углями сизо дрожало, от воды тянуло холодком, а на скатерти рядом со мной остывала в горке соли картошка Кравцова, до которой пока никто так и не дошел. Не удивлюсь, если берегут как закуску.

Поднявшись с кружкой кваса в руке, я дождался тишины и сказал:

— Сначала тост за именинника. Восемнадцать человеку, взрослый мужик уже. Мы тут все из школы уходим, кто куда, а ты, Пашка, гляди, как уходишь: море впереди, компас в кармане, весь берег своих. Красиво уходишь.

— Красиво! — крякнул Кравец и первым стукнул своей кружкой о Пашкину.

— Во! — только и выговорил Пашка и почему-то покраснел.

Выпили. Я поставил кружку, вытащил гитару из чехла и уселся поудобнее.

Врать не буду, трусил. Класс ждал — кто с интересом, а кто с готовой ухмылкой, а я еще и первые такты смазал.

А дальше пошло.

Куплет слушали, присматриваясь: слова там были простые, дворовые — про то, что пора выбираться из дома. Пашка радостно разевал рот, Лера подпевала, не зная слов, Витек сидел, сложив руки, и смотрел на меня, отвесив челюсть.

Зато на припеве все сделалось само:

— Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!

К концу песни подпевал Пашка, за ним Кравец, а за Кравцом Гурьева, безбожно перевирая слова.

— Еще! — заорал Пашка, не дав дозвучать последнему аккорду. — Давай сначала, только теперь все вместе! Кравец, ты первый начинай, у тебя голос как у буксира!

Второй раз припев орала уже вся Коса. Кравец гудел глубоким басом, Гурьева верещала выше всех, Пашка размахивал кружкой и расплескал половину на скатерть. Даже Тимур подпевал — одними губами, но все же. Ветром звук стаскивало с берега в воду, и от этого казалось, что орем мы громче, чем на самом деле. Каждый вопил про свое, а выходило про одно: мы все уходили из школы — кто в мореходку, кто куда, — и уйти хотелось вот так. Красиво.

Киру я увидел на втором припеве. Она неторопливо шла обратно вдоль воды, будто просто гуляла и повернула назад, а к последнему аккорду уже стояла у края скатертей. Потом невозмутимо села на прежнее место, и я перестал на нее смотреть, чтобы не испортить дело.

Черкасов глядел не на меня, а на нее, и нервно теребил коробочку мини-диска в руках.

Здесь этой песни не было и быть не могло: у нас ее напишут только через год по местному летоисчислению, если вообще напишут. Впрочем, вряд ли.

Ну а тут ее спел я. Пусть живет.

— А что это вообще? — спросила Гурьева, которая уже сидела ближе всех. — Почему я не знаю? Я все песни знаю, у меня и тетрадка есть, я в нее с радио слова списываю.

— Услышал где-то. Привязалось.

— Где услышал?!

— Где услышал, там уже нету, Наташ. — Я посмотрел в лица одноклассников и кивнул: — Ну что, еще одну?

— Да-а-а! — отозвались они.

Второй я взял домашнюю, обкатанную на Таське — про жвачку:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара и вспоминает тех, о ком плакала…

Тут развеселились уже все: «Свежесть» брали в ларьке у школы, и оттого песня выходила как будто про нашу улицу, про Светку из третьего подъезда, про всех сразу. Кравец дирижировал прутиком. Подпевала даже Мавриди, следя между делом, чтобы никто не сбивался.

— Слова! — потребовала Гурьева, едва я доиграл. — Диктуй с начала, Гончаров! Я записываю!

— Наташ, отстань от человека, потом спишешь! — замахал руками Пашка. — Ромыч, давай еще одну, а после уже к столу сядем!

А третьей я отдал им песню Бутусова:

— Я шел к себе домой. Я шел по мокрым лужам. По скользкой мостовой. Ногами снег утюжил…