— Роман Петрович. Давайте я вам скажу прямо, а вы уж не обижайтесь. Результат ваш — первый в истории Испытания. Около пяти сотен баллов набирали, конечно, многие, Родина наша щедра талантами. Но так или иначе где-то балл-другой терялся, и абсолюта не получалось. В общем, таких результатов, как у вас, пока не было. И когда чего-то не было никогда, а потом оно вдруг появляется, наша обязанность — проверить. Потому что в том же Новосибирске в такие чудеса не верят. Скажут, что чиновники просто решили область свою прославить, и вытащат вас уже на Всесоюзное Испытание. А это вам еще предстоит, вы уж поверьте. Туда всех с результатом выше четырехсот восьмидесяти баллов отправляют на подтверждение.

— Пусть вытаскивают, — сказал я. — Подтвердим.

— А вот здесь я бы не забегал вперед. В ваших работах нас смущает одно обстоятельство… — он выложил на стол лист, — вернее, его отсутствие. В пяти чистовых работах ни одного исправления. Мы показывали графологам: почерк ровный, темп ровный, нажим ровный. Так пишут очень уверенные люди. Или… А вот тут слушайте внимательно, Роман. Так пишут, когда переписывают с готового.

— Или те, кто черновик доводят до конца, а чистовик просто переписывают, — сказал я. — С собственного черновика. Он у вас тоже есть, и исправлений там хватает.

— Есть, — согласился старший. — И черновики ваши мы читали внимательно. Живые черновики, правдоподобные. В том и загадка, Роман Петрович: черновик пишет один человек, ищущий и ошибающийся, а чистовик будто другой. Машина, а не человек. Вот мы и хотим посмотреть на третьего: который сядет сейчас перед нами и будет решать. Вы не против? Мы можем предоставить вам время на подготовку… — Он переглянулся с круглолицым, и тот кивнул. — Или вы можете отказаться, но тогда мы будем вынуждены аннулировать ваш результат с пересдачей через год.

— Давайте задачи, — сказал я.

Глава 15. Семью восемь

— Так, к делу… — сказал старший и вдруг спохватился: — Хотя погодите, Роман.

Двое других удивленно на него посмотрели, а он продолжил, глядя на меня:

— Мы ведь вам не представились, непорядок. Столяров, Ефим Борисович, председатель выездной комиссии. — Он кивнул на круглолицего. — А это эксперт Гладышев Алексей Алексеевич. Протокол ведет секретарь комиссии Берштейн Натан Давидович. Теперь к делу.

Столяров раскрыл папку и с полчаса гонял меня по всем пяти предметам вразнобой: даты по истории, определения по физике, о чем писал сочинение и почему об этом. Отвечал я как умел, где твердо, где со скрипом, и их это, похоже, устраивало.

— С устной частью понятно, — подвел черту Столяров. — Письменно гонять вас по всем пяти — только время терять, да и сочинение второй раз не пишут. А вот математика — разговор отдельный. По ней у вас самая невозможная из пяти работ. Ее и посмотрим.

Мне выдали десяток листов чистой бумаги и три задачи, отпечатанные на машинке: одна по алгебре, с параметром, одна тригонометрическая, а третья — по планиметрии, окружность с касательными. Похоже, составляли специально к сегодняшнему числу.

— Во времени не ограничиваем, Роман, — сказал Столяров, усаживаясь поудобнее. — Черновик, чистовик — как привыкли. Мы посидим.

— Мы никуда не торопимся, — подтвердил Гладышев и сложил руки на портфеле.

Достав отцовскую ручку, я снял колпачок и придвинул первый лист.

Решал я вслух, как было задумано еще дома: пусть слышат весь ход рассуждений, а не только видят результат. Я проговаривал условие, крутил его так и сяк, комментировал:

— Здесь напрашивается замена. Посмотрим, куда она нас выведет… Нет, не туда. Откатываемся.

— Вы всегда вслух решаете, Роман? — поинтересовался старший.

— Дома — про себя, — сказал я, не отрываясь от листа. — А тут подумал, что вы же на меня в процессе хода мысли посмотреть, наверное, хотите. Ну так смотрите.

— Резонно, — согласился старший и, повернувшись к молодому, добавил: — Натан Давидович, вы пишите, пишите. Такие вещи протокол не испортят.

С параметром я уперся в тупик, посидел в нем, поскреб ручкой ухо и выбрался на глазах у комиссии.

— Заблудились, Роман Петрович? — не без удовольствия спросил Гладышев.

— Заблудился, — согласился я, зачеркивая полстраницы. — Бывает. Сейчас исправлю.

Он хмыкнул и ничего не сказал, но наблюдал так, словно болел за меня, а когда я нащупал верное решение, облегченно выдохнул. Меня это приятно удивило. Значит, кто-то здесь на моей стороне и все-таки есть шанс прославить область на весь Союз.

Тригонометрию я ковырял дольше всего. Формулы после зубрежки в голове держались, вот только каждую приходилось вытаскивать с усилием, а не ловить на лету, как тот арендованный.

— Приведение… — проговорил я. — Так, знак смотрим по четверти. Минус.

На середине я замолчал, потому что на разговоры перестало хватать головы, и в кабинете стало по-настоящему тихо, лишь скрипели моя ручка да берштейновская.

— Может, чаю, Ром? — вдруг спросил старший. — Буфет у нас тут приличный.

— Потом, Ефим Борисович, — сказал я. — Спасибо. Я сейчас формулу приведения держу в голове. Отвлекусь — расплескаю.

— Держите, держите, — покивал старший.

Старший с круглолицым вполголоса завели непротокольный разговор. Обрывки долетали сами:

— …глядите, опять зачеркнул…

— …и пусть себе зачеркивает…

Оба ждали, пока я справлюсь со своими знаками.