— Я просто была дрянным ребенком, требующим внимания. Моя мама злилась, она хотела, чтобы я замолчала, но я не заткнулась. Я хотела, чтобы меня услышали. Мне так надоело, что мне приказывают молчать. Мне это так осточертело, что я хотела сделать им больно. Я хотела показать им, что достойна того, чтобы меня слушали, хотела сделать так, чтобы они больше никогда не просили меня заткнуться. Настолько, что я бросила свой мячик в отца, который был за рулем. Тот самый мяч, который застрял у него под педалью тормоза и убил обоих моих родителей, пока мы с сестрой чудом выжили.

Мой голос сорвался, и на глазах выступили слезы. Генри смахнул их до того, как они скатились по моему лицу на подушку.

— Я люблю тебя, Молли. Не могу дождаться, когда сделаю тебя Бентли. Тебе больше не нужно хранить от меня секреты. Это просто еще одна причина, почему мы с тобой действительно должны были встретиться.

— Я люблю тебя, Генри, — сказала я, и я имела в виду именно это, каждое слово.

Я прижалась к нему, чувствуя себя еще легче, чем прежде. В этом браке мы оба теперь могли оставить свое прошлое позади, связывая себя друг с другом обещанием стать теми людьми, которыми хотели быть вместе.

— И к слову: со мной тебе никогда не придется молчать. Более того, я предпочитаю, когда ты кричишь во весь голос.

Молли

Молли

Моя голова раскалывалась. Я понятия не имела, который час и где находится мой телефон, чтобы посмотреть время. Зато я точно знала, что солнце ярко светит прямо мне в лицо, а Генри все еще крепко спит рядом. На него это было не похоже — обычно он просыпался раньше меня. Должно быть, он очень устал или до сих пор глубоко расслаблен после ночи чистого наслаждения. Мне хотелось закрыть глаза и прижаться к нему. Хотелось выделить себе целый день, чтобы просто отлежаться и избавиться от похмелья.

Но я проснулась окончательно: в голове стучало, в горле пересохло, а внизу живота разрасталось тошнотворное ощущение, становившееся все сильнее с каждой минутой. Без сомнения, его усиливало количество выпитого накануне вечером. Но причина крылась не в этом. Это было чувство вины, появившееся едва мой разум начал прокручивать все варианты моего вчерашнего неподобающего поведения. Во-первых, то, как я разговаривала с сестрой из-за дикого страха, ведь она постоянно вынюхивала что-то в этом месте и ставила под сомнение порядочность Генри. Меня терзала вина за все те эмоции, которые во мне разжигала сестра.

А во-вторых, я испытывала уколы вины за то, что заставила Генри сделать прошлой ночью, хотя он сам говорил, что не хочет этого. Но понравилось ли ему? Или теперь между нами встанет стена стыда? Я не хотела об этом думать. Не хотела сомневаться в своих желаниях. Не хотела думать о той правде, которой доверилась ему вчера. Но я не могла не думать. Мое тело превратилось не просто в водоворот стыда; я справлялась не только с физическим похмельем, но и с похмельем от собственной уязвимости. И с этим нужно было разобраться прямо сейчас.

Я тихо ускользнула из спальни и поднялась на лифте прямо на третий этаж, на мгновение замешкавшись перед дверью Элизы в своем белом хлопковом ночном платье.

Сделав глубокий вдох, я постучала. Прошло три секунды, прежде чем дверь приоткрылась. Темно-зеленые глаза Элизы выглянули в узкую щель, а затем она распахнула дверь настежь, схватила меня за ночнушку и втянула внутрь. Элиза стояла передо мной с широко раскрытыми глазами, без макияжа, а ее волосы были спутаны и падали на плечи. На ней было практически такое же белое хлопковое ночное платье. Я даже не помнила, когда в последний раз видела Элизу в таком естественном, не собранном виде.

— Посмотри на нас и наши ночные рубашки. Совсем как в детстве.

Я не могла не поддаться чувству ностальгии в этот момент и была за это благодарна. Это помогало собраться с духом для извинений, которые мне предстояло принести.

Элиза даже не попыталась улыбнуться. Она просто стояла там, такая же зажатая и серьезная, как и всегда.

— Полагаю, ты ничего об этом не знаешь? — спросила она, указывая влево от себя.

Я повернулась, чтобы посмотреть, о чем речь, и все мое тело оцепенело. Посреди небольшой гостиной в номере Элизы стояла Рут.

— Привет, Молли.

— Привет, Рут, — выдавила я из себя, пытаясь улыбнуться и уставившись на ту самую голограмму, которая когда-то была моей подругой, — подругой, которую я отключила и постаралась забыть, как только она осознала правду о себе.

— Все в порядке. Ты можешь и дальше звать меня Рут, если хочешь. Именно под этим именем ты меня узнала, но теперь я знаю, кто я на самом деле. Меня зовут Лейла. Лейла Джонс.

— Мы с Лейлой немного поболтали, и я знаю абсолютно все. Ну, по крайней мере то, что она смогла мне рассказать. Но я рада, что ты здесь, потому что теперь ты поможешь нам восполнить кое-какие детали, которых нам обеим не хватает, — произнесла Элиза.

Моя сестра была холодной и серьезной. Такой я ее и знала, но никогда не видела ее настолько скованной, как в эту минуту. Я была уверена, что она могла бы сказать обо мне то же самое.

— Что она здесь делает? Как ты включила ее обратно? — спросила я дрожащим голосом.

— Вообще-то я здесь и все слышу. Сверхчеловеческий слух в этой моей долбаной второй жизни — это хоть что-то, за что я могу сказать спасибо Генри, — ответила Лейла.