Я попыталась вспомнить, но прошлая ночь была почти сплошным размытым пятном. Я была слишком увлечена то ли Хаундстутом, то ли лайфхаком Джуни с ранчо к луковым кольцам. Жаль, что я помнила остальные свои ошибки прошлой ночи. Потому что домашнее красное заставило меня принять самое ужасное, отвратительное, никудышное решение года. По крайней мере, сегодня я уеду, и смогу оставить всю эту неразбериху позади.

— Очевидно, — продолжил он, — я пытался недостаточно усердно.

Я невольно рассмеялась, и мой живот заболел от этого усилия.

— Даже Пруденс не может меня остановить. Просто оставь чай снаружи, хорошо? Я заберу его… — я взглянула на свою футболку на полу. — Позже.

— Хорошо. Если тебе понадобится что-нибудь ещё…

— Не понадобится, — сказала я и сглотнула, чувствуя тошноту от одной только мысли о том, как он отшил меня прошлой ночью. Это потому, что я была слишком пьяна?

В данный момент я страстно ненавидела прошлую Эйлин.

Половицы скрипнули, когда он начал отворачиваться. Казалось, мы танцевали друг вокруг друга, ходя на цыпочках, из-за тех ужасных, чудесных поцелуев.

— Послушай, — начала я, потому что предпочла бы разобраться с этим сейчас, пока закрытая дверь защищала меня, когда я не видела его лица, — насчёт прошлой ночи…

— Нам не обязательно об этом говорить, — мягко ответил он, возвращаясь. — Или, если хочешь, мы можем поговорить об этом позже. Когда ты не будешь…

— Выблёвывать свои внутренности?

Я услышала гримасу в его голосе.

— Да, это. Я положу пончик рядом с чаем.

— Просто чтобы подразнить меня, — обвинила я.

— Чтобы стимулировать тебя.

Я подумала о пончике, и меня тут же снова чуть не стошнило.

— Я больше никогда не буду есть. Это всё твоя вина.

— Да, да, разумеется.

— Тебе следовало меня остановить.

— Я пытался, я же тебе говорю.

— Похоже на отговорку, — пробормотала я, медленно опускаясь на прохладный пол. Я прижалась щекой к холодной плитке, и это немного помогло. Во рту был привкус… вещей, о которых я не хотела думать, голова раскалывалась, а сегодня я уезжала.

— Ты милая, — продолжил он, — когда притворяешься, что злишься на меня.

Я не чувствовала себя очень милой, валяясь на полу в ванной с сиськами наружу и потными волосами, прилипшими к щеке. Но я всё равно почувствовала, как краснею.

— Ты меня даже не видишь.

— У меня богатое воображение.

Я почувствовала, как моё предательское сердце трепещет в груди, когда он ушёл.

Когда он ушёл, я открыла дверь ванной, схватила чай (отодвинув пончик от себя как можно дальше), ретировалась обратно в ванную и приняла решение притворяться, будто прошлой ночи никогда не было — пока он сам о ней не заговорит. И, возможно, с моим везением, он этого не сделает до того, как я выслежу Фрэнка и заставлю его вернуть мою Горошинка к жизни разрядом тока, словно какого-то механического монстра Франкенштейна. После горячего душа и пары таблеток тайленола, которые я откопала в своей спортивной сумке, я почувствовала себя немного лучше, поэтому в конце концов схватила пончик и спустилась в книжный магазин. Пончик был мягким, посыпанным сахарной пудрой и корицей, а чай был крепким и медовым, что стало приятной переменой после машинного масла, которое я привыкла пить.

— А, ты жива, — заметил Андерс, когда я поплелась к стойке у входа. Он осмотрел меня, чтобы убедиться, что я действительно жива. — Как себя чувствуешь?

— А как ты думаешь? — прохрипела я.

Он фыркнул и что-то отметил в своём блокноте.

— Я позвонил Фрэнку за тебя. Он скоро будет, чтобы отбуксировать твою машину в автомастерскую и проверить её.

— Спасибо, — я заметила, что он выглядит совершенно свежим и бодрым. У него под глазами не было даже тёмных кругов. Если и существовала противоположность сексуальному готическому вампиру, то это был он. Угрюмый, книжный анти-вампир. Хотя он уже не так свирепо смотрел на меня. На самом деле, его мятные глаза казались мягче обычного, когда он пожирал меня взглядом, все мои жалкие метр шестьдесят два. Я сказала: — Ты, должно быть, из этих жаворонков.

— Только потому, что ненавижу прокрастинировать, а дел слишком много, — ответил он, пододвигая табурет, чтобы сесть за стойку. Затем он достал из кармана пару круглых очков и надел их, чтобы прочитать документ с цифрами на компьютере. В колледже у меня однажды был профессор, который носил круглые очки. Почти каждая девушка на курсе — включая Пруденс — сохла по нему. Они говорили, что он выглядит элегантно и делает твидовые пиджаки трахабельными. Я этого не замечала.

До этого момента.

Прекрати, мысленно отругала я себя. Я страдала от похмелья и была наполовину мертва, и всё же у моего сердца хватало наглости испытывать возбуждение. Мой мозг был настоящим предателем, и этот город доканывал меня всеми этими мыслями о романтике, поцелуях и «долго и счастливо».

И мне… мне это нравилось. Представлять себя в любовном романе. Я не пыталась делать это уже много лет, вместо этого зарываясь в историю любви какого-нибудь главного героя.

Он взглянул на меня поверх очков.

— Тебе опять плохо?

— А? — спросила я, как идиотка.