— Потому что это предзнаменование, — затем я наклонилась поближе и прошептала: — Можешь сказать мне. Секрет между заклятыми врагами.

— Соперниками.

— Противниками.

Он цокнул языком, а затем низко пророкотал:

— Думаю, я смогу угадать твою.

Теперь он был так близко, что я могла изучать линии его лица, изгиб подбородка. На его щеках была лёгкая россыпь веснушек, и они, казалось, темнели, когда он смущался, а также старый шрам на левой стороне губ, оставшийся от драки или падения. Так близко, так близко, что я могла пересчитать каждую отдельную светлую ресничку вокруг его глаз. Он показался мне тем самым тихим и стоическим персонажем, который закрадывается тебе в сердце тем больше, чем дольше ты с ним проводишь времени, непоколебимый, как словарь.

Его большая рука так и не покинула моё бедро. Она не опустилась ниже, но и не исчезла. Она была постоянной, твёрдой и тёплой. Он мог бы придвинуться ближе, мог бы встать со мной на ступеньку, но не стал. Он остался на уровне глаз, на равных, словно предпочитая именно такой вид.

Моё сердце колотилось в груди, как заяц, спасающийся бегством.

Представь: ты и я, подумала я — и быстро отшатнулась от одной лишь этой мысли. Это всё домашнее красное ударило мне в голову. Он был создан для кого-то в городе, для кого-то, кого Рэйчел Флауэрс внедрила в самом начале этой истории, кого-то, кто идеально подходил бы ко всем его трещинкам.

— Мне не по душе вся эта тема с твидом и аргайлом (геометрический узор: ромбы или квадраты, расположенные в шахматном порядке, которые образуют параллельные и поперечные полосы разных цветов), — сказала я вслух, даже не осознав этого, пока он не наклонился ближе, и его голос рокотал у него в груди.

— Хорошо, потому что у меня нет ни твида, ни аргайла.

— Враки, — я сглотнула. Как он оказался так близко? И я тоже? Я старалась не пялиться на его рот, но это было тяжело, а его губы чертовски очаровательно кривились. — Ты очень даже тип с твидом и аргайлом. Начиная от твоих начищенных туфель и отутюженных со стрелками брюк до твоих волос, почему твои волосы такие идеальные…

— Эйлин?

Мой голос сорвался на писк.

— Да?

— Я собираюсь тебя поцеловать.

— Ты — да, — выдавила я из себя за мгновение до того, как его руки взяли меня за лицо и притянули для поцелуя. И всё понимание того, что это было неправильно, что он был под запретом, что завтра я уеду — вылетело у меня из головы в одно мгновение. Мне было плевать. Любой читатель, которого я когда-либо знала, не хотел ничего больше, чем упасть в объятия книжного парня, какого-нибудь вымышленного Дарси, тени байронического героя, целиком и полностью своего.

И я сделала это.

Его губы нашли мои, изголодавшиеся так, как жаждет воздуха утопающий в море. Сначала его поцелуй был робким, словно он сдерживал себя. Я хотела узнать не только контуры его лица, но и вкус его языка, отпечаток его зубов, когда он покусывал мою губу; я хотела узнать, что заставит его простонать моё имя, что заставит его развязать тот тугой узел, в котором он держал себя.

Он был на вкус как луковые кольца, крепкая выпивка и засахаренные спагетти (и, уверена, я тоже), а пах дубом, старыми книгами и лёгкой ноткой чёрного чая.

Его поцелуй стал диким и отчаянным, когда он перестал сдерживаться, и я обнаружила, что таю в нём, хватаясь за его накрахмаленную рубашку, пока его руки обнимали меня за талию, прижимая ближе. Он целовал так, словно хотел поглотить меня, съесть целиком и запечатлеть в памяти, и я отвечала на его желание, словно какая-то глубокая часть меня очнулась и поднялась на поверхность. Я не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то целовал меня так страстно — смаковал меня, словно я была последним предложением в его любимой книге.

Его руки опустились на мои бедра, а затем скользнули к пояснице, когда он подался вперёд в поцелуе, другой рукой поддерживая мой затылок, словно хотел вдавить меня в себя, соединить наши бешено колотящиеся сердца.

От его губ невозможно было оторваться. Меня ещё никогда так не целовали, умело и жадно, словно он заранее обдумывал, как бы поцеловать меня получше.

Когда он прижал меня к себе, его грудь была твёрдой, а руки сильными, я зарылась руками в его волосы — и да, они были такими же мягкими, как я и представляла. Его кудри обвились вокруг моих пальцев, освобождаясь от своей послушной укладки. Он пощипывал мою губу, словно дразня, а я покусывала в ответ, словно ведя спор без слов. Хотя то, о чём мы спорили, было очень даже односторонним.

А когда я снова прикусила его губу, он застонал и прижал меня ещё крепче, отстранившись лишь на мгновение, чтобы прорычать:

— Осторожнее, милая, — прежде чем поцеловать меня снова.