— Из-за меня Джавед в первую очередь обратил на тебя внимание на балу. Я отказываюсь подвергать тебя еще большей опасности.

Я сразу же качаю головой, ненавидя вину, которая окрашивает его слова.

— Нет, Рошан. Джавед понял, кто я, в ту минуту, как Хелена рассказала ему об арене. Это не имело никакого отношения к тебе. — Я придаю своим словам беззаботный тон. — Плюс, давай будем реалистами — единственное, в чем ты виноват, это жалость к печальной, любящей еду серой мышке.

Рошан выдыхает смешок.

— Ты думаешь, я жалел тебя?

— А разве нет? Ведь там были шесть дюжин других дам, гораздо лучше меня, готовых упасть к твоим принцевым ногам в обморок.

Его голос тих, когда он отвечает.

— Ты слепа, Сурайя. Ни одна из тех других женщин никогда не смогла бы с тобой сравниться.

Я борюсь с неприличным приливом удовольствия от его слов.

— Если ты пытаешься соблазнить меня, мой принц, лесть не сработает. Я сделана из более прочного материала.

Его бедра слегка двигаются против меня.

— Что тогда сработает?

— Обожание. Много-много пресмыкания и обожания.

Он прижимается дразнящим поцелуем к моей шее.

— Когда это закончится и ты будешь в безопасности, я обещаю пасть на колени так надолго, как ты захочешь.

Серьезно... будь проклята эта лошадь, будь проклята необходимость быть в бегах, будь проклято все, кроме образа, который он только что заронил в мой мозг! Мы снова погружаемся в тишину. Единственные звуки в ночи — это ритмы нашего неровного дыхания и постоянный стук лошадиных копыт по грубой земле. Ощущение вздымающейся и опускающейся груди Рошана за моей спиной ровное, ритмичное и неожиданно успокаивающее.

Мы в этом вместе.

Даже если у нас нет реального будущего за пределами того, что будет дальше.

У меня нет иллюзий насчет того, что нас ждет. Даже если он одолеет своего брата, Рошан принадлежит Калдари, а я принадлежу Кобану. Что бы это ни было, оно должно закончиться либо расстоянием, либо... смертью.

Слова старухи о войне, которая положит конец всем войнам, преследуют меня и кружатся в моем сознании, и я содрогаюсь. Тут же руки Рошана слегка сжимаются вокруг меня.

— Что случилось? — спрашивает он, настолько настроенный на меня, что чувствует мой нарастающий страх.

Я хочу рассказать ему о пророчестве Вены, отчаянно. Но другая часть меня боится того, что он скажет. Я вдыхаю и начинаю, прежде чем успеваю передумать.

— Однажды в гостинице в Кобане был мужчина из дома Фомальгаут, который приписывал огромное богатство Элони воле Королевских Звезд. Я знала, что он арканист, но это застряло у меня в голове. — Я сжимаю руки на его предплечьях. — Это те же боги, что даровали мне эту магию. Старые боги из историй Арана.

— Ты веришь, что они существуют?

— Я не знаю, во что я верю, — говорю я, поднимая ладони между его рук, держащих поводья. — Но как бы я могла владеть такой магией, если бы их не было? Как бы мне ни хотелось, чтобы это было правдой, в королевстве нет силы, которая могла бы дать мне способность испепелять людей звездным огнем из рук. Если только я не обкурилась вдрызг. — Я тускло смеюсь. — Вообще-то, я еще не теряла надежды, что это все может быть безумной фантазией под Джейдом или мозговой лихорадкой Друма.

С задумчивым звуком Рошан перехватывает поводья.

— Морварид очень громко выступала за наказание тех, кто не почитал короля, хотя дом Фомальгаут был известен своими тайными обрядами. Мне всегда было интересно, почему моя мать никогда не возвращалась в Элони. Думаю, моя тетя могла считать ее арканисткой. Верующей, если не практикующей, в магию.

Моя челюсть отвисает от удивления.

— Она была ею?

— Может быть. Она знала истории, такие как о Хранителе Звезд, но для меня они были всего лишь историями.

Я никогда особо не задумывалась об арканизме, но Элонийских мистиков в доме Фомальгаут всегда подозревали в продолжении почитания старых богов. Полагаю, если существуют такие тайные города, как Нириэль, то должны существовать и очаги арканизма, тех, кто верит, что однажды магия вернется в Ориндхр, когда боги пробудятся и акаша снова потечет.

— Как думаешь, командующий Дахака — арканист? — спрашиваю я.

Рошан наклоняет подбородок вниз.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что Дахака, кажется, так сосредоточены на уничтожении короны и Калдари.

Он пожимает плечами, его мышцы перекатываются под моими. — Часть восстановления равновесия — позволить людям иметь свободу выбора в том, как они живут. Как они кормят свои семьи. Где и чему они выбирают поклоняться. Почему и кого они любят.

Я не могу сдержать дрожь чувств при слове любовь. В версии мира, о которой он говорит, возможно, есть шанс для принца и простолюдинки обрести счастье.

***