Толпа на могиле Рин редеет, пока не остаемся только мы с Джоуи. Большинство из них всё равно были нанятыми актерами. Жестокая ирония, над которой она, вероятно, посмеялась бы, если была здесь. Пришел ее босс. Он единственный, кому не всё равно. Даже ее мать не пришла. Но это и неудивительно. Ее мать никогда не появлялась, даже когда это было жизненно необходимо для Рин.

Мы вместе подходим к надгробию, и между нами повисает горькое молчание. Надпись гласит: «При жизни они были связаны тенями, в смерти они вечны». Их похоронили вместе, как они того и хотели бы.

Опускаюсь на колени, кладя черную розу в могилу. Земля поглощает ее целиком, как поглотила и их. Последнее подношение. Последние слезы падают с моих глаз, словно пытаясь удержать этот момент, удержать ее. Но после сегодняшнего дня слез больше не будет.

Только кровь.

Потому что это не конец. Еще нет. Не раньше, чем восторжествует справедливость – начнем с того, что выясним, кто такой на самом деле мой бывший коллега Тим и почему, черт возьми, он решил, что предложить «дом ужасов» – хорошая идея.

Конец... пока что. Потому что месть никогда не прекратится – пока я жива.

Переверните страницу, чтобы прочитать эксклюзивный фрагмент дополнения к серии «Дьявольский дуэт ...

Переверните страницу, чтобы прочитать эксклюзивный фрагмент дополнения к серии «Дьявольский дуэт» – «Спасая Рин», рассказанный от лица Кейдена.

Я впервые разбиваю руку о что-то, похожее на кирпичную стену. Костяшки моих пальцев горят, кожа ...

Я впервые разбиваю руку о что-то, похожее на кирпичную стену. Костяшки моих пальцев горят, кожа содрана и кровоточит, теперь она вся в красных пятнах. Сломанный сустав? Возможно. Не имеет значения. Я еще не закончил.

Отступаю, крепко сжимая кулак, и наношу еще один удар. Раздается отвратительный треск – его челюсти или моей руки? Трудно сказать. При ударе изо рта у него брызжет кровь, голова откидывается назад, как у тряпичной куклы, обмякшей в кресле.

Схватив его за шиворот, я дергаю его вперед, пока его избитое лицо не оказывается в нескольких дюймах от моего, а опухшие глаза с трудом приоткрываются.

— Я спрошу еще раз, — рычу низким голосом, делая паузу на каждом слове. — Где деньги?

Он хрипит, каждый выдох издает прерывистый свист.

— В... в микроволновке, — заикается он, его дрожащий голос почти не слышен из-за звука его собственного затрудненного дыхания.

Сажаю его обратно на стул, деревянный каркас которого стонет под его весом. Поворачиваясь к импровизированному столу – стопке разнокалиберных коробок, на которых стоит засаленная микроволновка, – беру себя в руки. Сначала в нос ударяет тухлятина – прогорклая смесь плесени и подгоревших остатков. Она просачивается сквозь ткань моей маски, вызывая тошноту.

Порывшись в кармане, достаю пару черных нейлоновых перчаток. Мне следовало надеть их раньше, но терпение – не моя сильная сторона. Особенно с такими подонками, как он.

Перчатки врезаются в кожу, – острое напоминание о необходимости беречь свою анонимность.

Дверца микроволновки со щелчком открывается. Внутри куча наличных, запятнанных и мятых, но всё же денег. Хватаю их и засовываю во внутренний карман кожаной куртки. Мой босс будет доволен. Бросаю взгляд на украденные часы, исцарапанный циферблат едва читаем. 6:30 утра. У меня достаточно времени для еще одной работы.

Стальная ручка гаражной двери холодит мне руку, когда поворачиваю и поднимаю ее над головой. Металл прогибается в знак протеста, проема как раз хватает, чтобы я мог пролезть, пригнувшись. При моем росте почти в два метра всегда рискую разбить голову о небольшие зазоры. Мой рост – и проклятие, и благословение.

На улице суровая зима, воздух словно иголки впивается в обнаженную кожу. Я задерживаю дыхание, когда ступаю на потрескавшийся асфальт, плотнее запахивая куртку. Иногда, таким утром, как это, я задаюсь вопросом если бы всё сложилось иначе, был бы я здесь? Будь у меня семья, занимался бы я зубрежкой к экзаменам и подачей документов в университет, а не тем, что ломаю кости людям и долги выбиваю?

Фантазировать бесполезно. Жизнь со мной обошлась несправедливо. Рано осиротел, кочевал по приемным семьям, пока система не выплюнула меня в интернат. Выбор был: сгинуть в забвении с наркотиками или выцарапать себе место под солнцем. Я выбрал быть значимым, даже если для этого пришлось стать тем, кого называют «Исполнителем».

Крадусь по улицам Кинетона, ботинки хрустят по покрытому инеем асфальту. Названия улиц не нужны – я знаю эти дома по людям, которые там живут – или скрываются. Следующая остановка? Небольшой комплекс таунхаусов.

Первая квартира – пристанище для проблемных подростков, где народ меняется как перчатки. Последняя – пристанище старого отшельника, который лелеет свою марихуану «для личного пользования». Но сегодня я буду стучаться – вернее, вышибу ногой – среднюю дверь.

Поправляю ткань с рисунком черепа, скрывающую мое лицо, встаю в позу и ударяю ботинком в деревянную дверь. Рама разлетается в щепки, цепочка ломается, как ветка.