Пытаюсь успокоиться, но затылок пронзает острая пульсирующая боль. Рефлекторно протягиваю руку назад и нащупываю пальцами что-то теплое и липкое. Кровь. Я истекаю кровью. Закрываю глаза, пытаясь собрать осколки воедино. Всё как в тумане. Я ударилась головой… Нет ‒ мою голову прижали к полу прежде, чем воздух вышибло из легких. Боль повсюду, но в одном месте она особенно невыносима ‒ между ног. Там остается жгучее ощущение, бедра кажутся чужими, словно не принадлежат мне.

Я сломлена. Мое тело. Мой разум. Как я допустила, чтобы это случилось? Как я докатился до такого?

Шорох вырывает меня из оцепенения. Это трепещущая на ветру ткань. Брезент. Вот что меня прикрывает. Срываю его, и лунный свет разливается по земле, как жидкое серебро. Щурюсь, привыкая к свету, а затем сажусь, резкая боль пронзает живот. Я всё еще голая, покрыта грязью и засохшей кровью. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться. Меня окружают стены высотой по пояс. Я... в земле.

Поднимаюсь, хватаясь трясущимися руками за край стены, чтобы не упасть. Земля осыпается в яму, где я только что лежала. Каждая мышца кричит, кости протестуют от напряжения. Здесь так тихо ‒ пугающе тихо. Только стук моего сердца нарушает тишину, отдаваясь эхом в ушах. Могу разглядеть едва различимые очертания деревьев, окружающих участок, обеспечивая идеальное укрытие.

Он солгал. Он копал не бассейн ‒ это могила. Моя могила. Как я могла быть такой слепой?! Так легко купилась на красивое, мускулистое тело и лживое обаяние… Нужно было уходить, пока был шанс. Никто не роет бассейн лопатой. Никто.

Слезы застилают глаза, когда я осознаю реальность. Меня собирались похоронить. Заживо.

Его слова эхом отдаются в моей голове.

«Ты не выбираешь, как тебе сдохнуть. Ты принадлежишь мне. Я всё контролирую, бесполезная ты сука. Ты была всего лишь сосудом, которым мы пользовались, как хотели».

Мое запястье ноет при воспоминании о порезах, сделанных в безуспешной попытке покончить с этим адом. Но даже это у меня не вышло.

Внезапно на крыльце загорается свет. Задний двор заливает свет, прогоняя тени. Мое сердце подпрыгивает, колотясь так быстро, что кажется, будто оно пытается вырваться из груди ‒ по крайней мере, часть меня наконец-то освободится. Спрятаться негде. Он идет за мной. И никто даже не знает, что я пропала.

Слезы текут по щекам, пока я стою перед домом моей подруги. Энни всегда говорит, что я могу прий ...

Слезы текут по щекам, пока я стою перед домом моей подруги. Энни всегда говорит, что я могу прийти к ней, если мне что-нибудь понадобится. И вот я здесь, рука занесена, чтобы постучать в дверь, потому что мне кое-что нужно. Точнее, где-то остановиться.

Стыд обволакивает меня, как вторая кожа, тяжелый и непоколебимый. Может, я это заслужила. Обозвала Аарона мудаком, но в свою защиту могу сказать, что именно так он себя и вел. Удар был безболезненным, по сравнению с его взглядом после ‒ полным отвращения. Как будто проблема во мне. Как будто я заставила его так поступить. Когда я проверяла в последний раз, его член был глубоко в пизде, а пизда была не моя. Затем, как и всегда, понеслись извинения, словно цунами. Пустые обещания измениться, которые он никогда не сдерживал. Он всегда умудряется всё перевернуть, заставить поверить, что это моя вина… что я недостаточно хороша. Что я слишком уродлива, чтобы меня трахать.

Мудак.

Таков был мой ответ, потому что именно он сделал меня уродливой. Это он схватил обломок металлической пластины из старой рамки для фотографий и полоснул меня по лицу, словно лезвием. Так что, возможно, это моя вина, что он был по уши в другой. В конце концов, она была потрясающей. Он отнял у меня красоту, когда вонзил этот металл в мою щеку, порезав белок глаза. Нужно была уйти еще тогда, но мне некуда было идти. Я боялась. Всё еще боюсь. На этот раз у меня не было выбора ‒ он выгнал меня.

Хватаюсь за лямку рюкзака, как за спасательный круг. Там лежит всё, что он позволил мне взять ‒ сменная одежда, зарядное устройство и книга. Вот и всё. Я должна была это предвидеть. Он всегда был лживым ублюдком. Конечно, ему всё равно, где я окажусь, и он выбросил меня, как ненужный мусор. Всё, что у меня есть, всё, что нажила за четыре года с тех пор, как сбежала, осталось в том доме.

Четыре года. И я до сих пор не могу понять, как докатилась до этого. В четырнадцать лет я сбежала из дома, спасаясь от кулаков маминого парня, но мама так и не заметила моего отсутствия. Дни превращались в недели, недели ‒ в вечность, а она так и не начала меня искать. Ни заявления о пропаже, ничего. Всем было похуй.

Сглатываю ком в горле и стучу. Энни не прогонит меня ‒ я это точно знаю. Но стыд всё равно сжигает изнутри. Слышу ее шаги, тихий звон отодвигаемой цепочки, а затем дверь со скрипом открывается.

— Ты ‒ определенно не пицца, — говорит Энни, и на ее лице отражается беспокойство.