Маттео хозяйничает на кухне легко и привычно: достает сливки, пармезан, лук, чили и паприку. Набравшись терпения, мягко и неспешно объясняет мне каждый шаг. Какой огонь выставить для тушения, сколько влить масла и бросить кусочков сливочного, когда пассеровать лук, сколько выложить томатной пасты и как постепенно раскрывать аромат специй.

Кроме отца, никто и никогда не объяснял что-либо с таким безграничным терпением и теплотой. Калеб вечно чересчур опекал меня – проще было замотать в пузырчатую пленку, чем чему-то научить.

Так непривычно и приятно.

Картер бы даже пытаться не стал. Он поднимал руки к небу и закатывал истерику, как капризный ребенок, стоило только завалить вопросами, а потом просто прогонял с дороги и делал все сам.

Маттео не спрашивает, где я набила руку, и слава богу. Иначе пришлось бы признаться, что за два года жизни с Картером тот готовил от силы раз пять – хватит пальцев одной руки. В остальное время кухня лежала исключительно на моих плечах. Со временем даже искренне полюбила готовить, пусть получалось и довольно посредственно, но все рухнуло, когда его отношение ко мне и сам характер изменились в один миг.

Внезапно дозволялось стряпать только то, что по вкусу ему, невзирая на собственные желания. Вместо совместных походов за продуктами начались ядовитые смешки и закатывание глаз, стоило попросить его съездить в магазин, когда зашивалась на работе.

Был период длиной в два месяца, когда я пахала с семи утра до девяти вечера, а он и пальцем не пошевелил. Два месяца четырнадцатичасовых рабочих дней, но я все равно в одиночку готовила, убирала, стирала, мыла посуду и выносила мусор.

Вот чем стала моя жизнь.

Каторжным трудом на всех фронтах.

Я в одиночку тащила на себе груз его эмоциональных проблем, которые беззастенчиво на меня сваливал. Покорно тянула быт, хотя ощущала себя так, словно вкалываю на двух работах. Не говоря уже о том, что и все отношения держались исключительно на моих плечах.

И как же я жалею, что не заехала ему по роже, застукав с Фелисити.

Единственное, о чем я жалею. Об этом – и о том, что не бросила Картера в самый первый раз, когда он рассмеялся мне в лицо, сделав больно.

Опять же, я человек ни разу не жестокий, но когда кто-то выезжает на твоей шее, ни во что не ставит и методично уничтожает день за днем на протяжении двух лет, внутри закипает столько обиды и злости, что в итоге мечтать дать мерзавцу оплеуху становится вполне естественно.

В ту самую секунду, когда увидела его в постели с Фелисити, я дала себе обет: больше никому и никогда не позволю так с собой обращаться.

Успокаивающий голос Маттео выдергивает из омута паршивых воспоминаний.

— Тебе кто-нибудь показывал, как проще всего проверить готовность пасты?

— Нет?

— Это вопрос или утверждение, Птичка?

— Смотря как именно ты собираешься ее проверять.

Ухмыляясь, Маттео подается вперед и зачерпывает ложкой макаронину. И не успеваю я глазом моргнуть, как разворачивается и швыряет ее в стену. По кухне разносится мокрый шлепок, а с моих губ срывается ошарашенный вздох.

— Ты что творишь?!

Маттео склоняет голову набок, наблюдая, как паста медленно сползает по стене вниз.

— Блин, похоже, фокус работает только со спагетти.

Я сгибаюсь пополам от смеха – громкого, раскатистого, неудержимого.

— Боже! — выдавливаю я сквозь хохот. — Ты ведь не всерьез?!

Пока я стою скрючившись, что-то мокрое и липкое шлепается прямо на спину. Ахнув, я выпрямляюсь и вижу Маттео с пастой в руке.

— Ты что...

Еще одна макаронина врезается прямо в лоб.

Глаза комично округляются, а затем я угрожающе шиплю:

— Ну все, тебе конец.

Маттео пытается дать деру. Схватив миску и ложку, я вываливаю туда чуть ли не всю кастрюлю и устремляюсь в погоню. Его босые пятки громко задевают ступени; стоит выскочить из-за угла, как приходится отшатнуться: очередное макаронное изделие прилетает ровно в грудь.

Бархатный смех Маттео творит с нутром что-то невероятное, заставляя кровь закипать, так что остается лишь визжать от восторга и мчаться следом. Зачерпнув целую горсть, я замахиваюсь и на самой верхней ступени запускаю пастой прямо в него.

Ригатони эффектно разлетаются по его груди и лицу.

Смех звучит уже почти истерически. Но когда в глазах Маттео вспыхивает неподдельный азарт, хохот моментально перерастает в душераздирающий визг: я резко разворачиваюсь и несусь в спальню, лишь на бегу вспоминая, что замка-то на двери нет.

— Ну уж нет, от меня не сбежишь, — рычит он за спиной.

Пальцы касаются моей талии, и в панике я разворачиваюсь, выплескивая на Маттео всю миску целиком. Ригатони водопадом сыплются по телу, но, несмотря на минутное замешательство, он и не думает останавливаться.